Как бы там ни было, из похода я вернулся богаче, чем ушел. Три сотни золотых динаров — это по местным меркам почти богатство. Для бедняков уж точно. За такие деньги можно купить скромный домик в Акре, а в паре миль от нее — побольше и с садом. Поскольку оседать в этом городе я не собирался и понятия не имел, чем буду заниматься дальше, остановился на постоялом дворе Джованни Леоне. Кормят хорошо, обслуживают ночью — что надо человеку, чтобы скоротать время, пока судьба подскажет, чем заняться дальше. В поход на мусульман никто из правителей не собирался, опускаться до охранника каравана я не спешил, поэтому, пока есть деньги, тихо коптил небо. Единственным изменением была продажа старого боевого коня за те же деньги, что и купил, вновь прибывшему на венецианской галере немецкому рыцарю, бедному искателю приключений, и покупка у госпитальеров с небольшой скидкой пятилетнего, рослого, крепкого, хорошо обученного для военных действий.

В это время в Иерусалимском королевстве шли разборки по поводу того, кто будет регентом при тринадцатилетнем наследнике Болдуине. На это место метили Раймунд, граф Триполи, дядя по матери нового короля, и Миль де Планси, сенешаль предыдущего, которого, по слухам, зализал бы до смерти, если бы тот не умер раньше от болезни. Первый происходил из знатного рода, его мать была сестрой вдовствующей королевы и являлся собратом госпитальеров. До недавнего времени находился в плену у мусульман. Был освобожден в обмен на снятие осады с Панеады и выплату выкупа. Второй пробился из обычных рыцарей, прибывших на Святую землю за удачей, которая таки улыбнулась ему, и подружился с тамплиерами. Поэтому оба ордена принимали активное участие в избрании регента.

Чтобы заручиться голосами тамплиеров из Акры, в город прибыл сенешаль Миль де Планси. Возвращаясь с охоты я встретил процессию из пары сотен всадников возле Акры. Был он невысок и хиловат. Злые языки утверждают, что в то время, когда бог раздавал крепкие тела, Миль де Планси стоял в очереди за склочностью. Не знаю, как или чем он сумел очаровать короля Амори, потому что умудрился рассориться почти со всеми баронами королевства. Может быть, именно поэтому его и приблизили. У королей аллергия на собственных баронов, предпочитают дружить с чужими.

Когда на постоялый двор прибыл рано утром посыльный от комтура Эрмангара д’Аспа, я нескромно подумал, что мне хотят вернуть долг. Оказалось, фигушки. Я нужен был для выполнения грязной работы, которую нельзя было поручить кому-нибудь из госпитальеров, чтобы орден казался незапятнанным.

На этот раз меня приняли в небольшой, богато обставленной келье с глазу на глаз. Слуга принес серебряный кувшин с вином, наполнил им два серебряных кубка с госпитальерскими крестами на боках и сразу удалился. Мы обменялись мнениями по поводу жаркой погоды, после чего перешли к делу.

— Ты прекрасно показал себя во время осады Панеады, сумел пробраться в охраняемый город, — похвалил для начала Эрмангар д’Асп и задал вопрос: — Я смог бы незаметно убить человека за солидное вознаграждение?

— Смотря кого и за сколько, — ответил я.

— Очень влиятельного придворного за тысячу динаров, — сказал он.

Я понял, о ком идет речь, и потребовал:

— Миля де Планси убью за тысячу семьсот. Вы мне задолжали семь сотен. И деньги вперед, чтобы еще раз не обманули.

— Госпитальеры тебя не обманывали! — обиженно произнес комтур и продолжил мягче: — Но я понимаю твою обиду. Поговорю об увеличении вознаграждения, хотя сомневаюсь, что повысят. Зато могу пообещать, что вся сумма будет храниться у меня и, если выполнишь задание, получишь тысячу динаров.

Других интересных предложений у меня не было, поэтому согласился. К тому же, считаю, что убить на Святой земле крестоносца — это святое. Эти грязные во всех смыслах слова варвары решили под красивым предлогом захватить чужие земли. Уровень культуры и образования у них на порядок ниже, чем у живущих здесь народов разных конфессий. Они много чего позаимствуют отсюда. Как минимум, мыться чаще, чем при рождении и после смерти. Ближний Восток станет для них учебно-воспитательным центром. Единственное достоинство крестоносцев, которое признают даже их враги — это смелость, поскольку более пассионарны. Сюда ведь прибывают самые заряженные. Я бы подумал, что просто обесчеловечиваю тех, кого собрался убить, но, чем дольше трусь среди них, тем сильнее убеждаюсь, что верхушка, за редчайшим исключением, ничего человеческого не имеет. Среди рядовых часто встречаются хорошие парни, которые в силу природной глупости и необразованности искренне верят, что совершают благое дело, не понимая, что кладут жизни за интересы беспринципных подонков, использующих религию в шкурных интересах.

— Ты ни в коем случае не должен попасться в руки людям Миля де Планси. Если такое все-таки случится, наш орден не имеет к тебе никакого отношения, на нас не рассчитывай, — честно предупредил работодатель.

— Это понятно, — согласился я. — Место и время могу выбрать сам?

— Да, — подтвердил Эрмангар д’Асп. — Не важно, где и как он умрет, но в Иерусалим не должен вернуться.

Это облегчало выполнение задания. Я бы и в Акре смог забраться в цитадель тамплиеров, где остановился сенешаль, но трудно будет ночью выскользнуть незаметно с постоялого двора и вернуться. Кто-нибудь обязательно увидит и заложит. А между Акрой и Иерусалимом по дорогам миль сто и много прекрасных мест для засады.

На постоялом дворе я сказал, что, как обычно, отправляюсь на охоту, что на этот раз хочу подстрелить белого орикса, а это очень трудно, встречаются здесь редко, поэтому вернусь не скоро. Это животное из рода сернобыков с длиннющими, более полуметра, и почти ровными рогами, которые очень ценятся. Шерсть светлая, а на морде темно-коричневая маска. Мясо — самец тянет килограмм на семьдесят — очень вкусное. Орикс, как верблюд, может по несколько дней обходиться без воды, но, в отличие от него, приспособился слизывать росу с камней.

На самом деле я рванул по дороге на Иерусалим, выехав ранее кортежа из пары сотен всадников, сопровождавших Миля де Планси. Поджидал их примерно на полпути между Акрой и Хайфой, ныне небольшим портовым городишком. Треть сопровождения столичного гостя составляли тамплиеры. Да и Миль де Планси был в их сюрко, белом с красным крестом. Как бы демонстрировал духовную принадлежность к ордену, хотя был женат и тягой к бедности не страдал, и заодно прикрывал кольчугу, чтобы не нагревалась на солнце.

Я расположился на склоне холма, который со стороны дороги обрывался круто вниз. Взобраться, конечно, можно, но только пешему и очень медленно. От подножия до дороги была каменная россыпь шириной метров двадцать. Спрятаться внизу негде и сверху атаковать врукопашную неудобно, надо будет прыгать с немалой высоты, поэтому путники преодолевали этот участок без опаски. Наверху рос густой маквис и невысокие корявые деревья. Такое впечатление, что у них конкурс, кто уродливей изогнет свой ствол. Я спрятался за вечнозеленым местным дубом, невысоким, но толщиной сантиметров семьдесят. Его желуди едят бедняки, добавляя в хлебное тесто, из чернильных орешков, образующихся на листьях, со времен древних римлян и поныне делают черные чернила. Еще на этом растении любят обитать насекомые, из которых делают краситель кармин. Мне дуб послужил хорошим укрытием.

Миль де Планси ехал без шлема, который был надет на переднюю луку, и кольчужный капюшон был скинут на спину, открыв рыжеватые длинные волосы. Ни копья, ни щита. Последнее было мне в помощь, потому что находился левее цели. Если бы на перевязи висел слева щит, это создало бы мне небольшие проблемы. Решаемые, конечно, но лучше без них. Кольчуга на жертве была из мелких колец. Она удобнее, легче, примерно так же хорошо защищает от рубящего удара мечом, как изготовленная из толстых, зато против колющего слабее. Шиловидный наконечник стрелы запросто рвет кольца. Миль де Планси разговаривал с каким-то тамплиером, ехавшим справа от него и чуточку сзади, ненавязчиво льстя. Произнося речь, смотрел на собеседника и часто кивал. Наверное, соглашался сам с собой.

Стрелы я использовал тяжелые мусульманские. Их делают из твердых пород дерева со стальным наконечником, хорошо закаленным, и перьями разных птиц, тщательно отобранными, а не только гусиными, как предпочитают европейцы. Стрелы были немного короче моих, но и дистанция всего метров пятьдесят-шестьдесят. Причем стрелял я сверху вниз, одну за другой без паузы. Первая воткнулась в живот в районе пупка и влезла на две трети. Вторая попала немного левее и углубилась по самое оперение. Миль де Планси не сразу понял, что произошло. Он повернул голову со скривленным от боли лицом влево к сержанту-тамплиеру, скакавшему с той стороны, отставая на полкорпуса, и собрался было что-то сказать, но начал клониться вперед.

Поцеловал он шею своего коня или нет, я не видел, потому что быстро пошел к противоположному склону холма, где меня ждал конь. Раны в живот сейчас не лечатся. Вопрос только в том, как долго будет мучиться жертва. По пути выбросил третью мусульманскую стрелу. Мне улики не нужны. Удалившись метров на триста, остановился, прислушался. Погони не было. В маквисе она бы сопровождалась отборным ругательствами. Неспешно спустившись к подножию холма, снял путы со своего верхового коня и поехал в сторону Акры. Мне надо подстрелить еще и какое-нибудь животное, чтобы алиби было крепче. Впрочем, если захотят сделать виновным, такой ерундой заморачиваться не будут, казнят, не имея улик.

В город я вернулся перед полуднем, везя на крупе коня косулю. Рыцари налоги не платят и с оружием не расстаются, поэтому стража на Генуэзских воротах не обратила на меня внимания. Я тоже не стал привлекать. Завтра подстрелю еще одну косулю и начну утверждать, что сегодня не выезжал из города. На постоялом дворе о смерти Миля де Планси еще не знали, хотя мне порой казалось, что все новости, слухи и сплетни именно отсюда распространяются по городу. Теперь буду знать, что с новостями не всё однозначно.

Ближе к вечеру Биана поведала мне, что Миля де Планси убили из засады два лучника-ассасина. Эти негодяи, которых аборигены называли хашшашинами, уже перебили несколько правителей и высокопоставленных чиновников, как христианских, так и мусульманских. Местное население боится их, как огня. Единственное, что было непонятно, почему они напали на собрата тамплиеров, с которыми дружили.

Утром пришел гонец от комтура Эрмангара д’Аспа, пригласил зайти в гости. Меня опять приняли в роскошной келье, угостили местным белым вином среднего качества.

— Говорят, вчера утром ты ездил на охоту, — начал хозяин издалека, когда мы остались одни.

— Да, подстрелил косулю двумя стрелами в живот, — сообщил я.

— Косулю? — ухмыльнувшись, переспросил он.

— И косулю тоже, — произнес я.

— У тамплиеров горе: потеряли влияние при дворе после смерти Миля де Планси от рук ассасинов. Теперь регентом при юном короле будет Раймунд, граф Триполи, который собрат нашего ордена, — проинформировал он.

— Эти горные разбойники творят, что хотят! Управы на них нет! — улыбнувшись, произнес я и добавил шутливо: — Если бы ассасинов не было, их надо было бы придумать.

На территории Ближнего Востока встретились три суперэтноса: православный мусульманский и католический. Казалось бы, последний, как самый молодой, должен был победить, но тут в предпоследний влилась свежая, пассионарная кровь в образе тюрок, которых по имени их объединителя будут называть сельджуками. Они, приняв ислам, быстро подмяли выдохшихся арабов. Как и положено неофитам, стали более праведными, чем арабские имамы, принялись зачищать свои владения от иноверцев, в том числе христиан, обитавших здесь, и паломников, уничтожать храмы. Их предшественники в этом плане были намного терпимее. Именно тюрки в немалой степени, хотя я считаю жадность и жажду власти западноевропейцев все-таки первичными, поспособствовали началу крестовых походов якобы для защиты святых мест. Как это обычно бывает, на стыке суперэтносов начали плодиться секты. Православие приросло монофизитами, которые, упрощенно, считали Иисуса не человеком, а богом, и несторианцами, которые придерживались прямо противоположной точки зрения. Плюс армянская церковь, которая возомнила себя самой древней из христианских и положила с прибором на все остальные. Мусульмане разделились на суннитов, которые, упрощенно, сами выбирали себе халифа, молились пять раз в день и не признавали временные браки, считая их узаконенной проституцией, и шиитов, которые уверены, что правителями могут быть только прямые потомки пророка Мухаммеда, молятся три раза и за цивилизованное решение сексуальных проблем. Как по мне, обычная разборка элит, желающих остаться у власти. В свою очередь оба эти течения начали дробиться, порождая странные варианты. Из шиитов выделились исмаилиты, а те породили назаритов, которые, отказавшись подчиняться тюркам, спрятались в горах и начали партизанскую войну со всеми, кто не с ними. Их столицей стала крепость Аламут, расположенная неподалеку от южного берега Каспийского моря, которое тюрки называют Кучук-Дениз или Хазарским. Именно агенты этой секты и получили название ассасины.

Эрмангар д’Асп достал из стоявшего на полу у стола, большого ларца, покрытого красным лаком, десять кожаных мешочков, перевязанных суровой ниткой, скрепленной печатью иерусалимского короля.

— От меня ты получил семьсот динаров — долг короля Амори, который я решил компенсировать вместо его наследника потому, что участвовал в заключении договора с тобой. Откуда у тебя еще три сотни, понятия не имею, — проинструктировал комтур.

— Не сомневался, что вы человек чести! — искренне молвил я. — Если нужны будут мои услуги, обращайтесь.

— Надеюсь, больше не пригодишься, но кто знает⁈ — молвил он.

Хранить такую большую сумму в походном мешке вместе с остальным барахлом было неразумно. Хватит мне переживаний из-за трех сотен, привезенных из Панеады. Я отдал тысячу двести динаров в рост Агостино Градениго, венецианскому ростовщику, пообещавшему мне шесть процентов. Были предложения и поинтересней, но с представителями этой фамилии я имел дело в будущем. Может быть, они были потомками не именно этого человека, но знакомый банкир лучше незнакомого ангела. Все равно этих денег не хватило бы на постройку морского судна водоизмещением тонн сто. На меньшее не хотелось размениваться. Спешить мне некуда. Глядишь, обломится еще один серьезный заказ, и тогда построю судно своей мечты, соответствующее этой эпохе в пределах разумного.