Чори долго тряс меня, пытаясь разбудить. Снилось что-то очень приятное и при этом неэротичное, поэтому и не запомнил, что именно. Это голые бабы из снов прилипают к мозгам накрепко. Всё остальное его клетки считают недостойным внимания. Прямо не клетки, а сексуальные маньячки, внебрачные дочки Фрейда.

— Что случилось? — не желая открывать глаза, пробурчал я.

— Сицилийцы уплывают! — жалобно сообщил слуга.

— Пусть уплывают, — разрешил я, а потом до меня дошло, открыл глаза и спросил: — Куда уплывают?

— Не знаю, — чуть не плача молвил он и показал рукой в сторону моря: — Вон, смотри.

Аборигены пальцем не показывают, дурной тон. Европейцы этого не знают и выставляют себя быдлом. Впрочем, они и без этого жеста не выглядят воспитанными.

Параллельно берегу и на удалении с полмили мимо нашего лагеря двигалась без строя эскадра из сотен трех сицилийских галер. На них плыли воины из центрального лагеря. Позже выяснилось, что и кое-кто из нашего — граф Анри Монтескальозо и его шестерки. Они стояли на палубе и молча смотрели то ли на Александрию, то ли на нас и не замечали, как им машут руками, не слышали, как оставшиеся требуют подплыть и забрать их. Или всё слышали и не молчали, даже желали нам удачи. Такой подляны от рыцарей я не ожидал.

— Беги за нашими лошадьми! — приказал я слуге, а сам начал облачаться в доспехи, а потом собирать вещи.

Первым ко мне подошел один из тех сержантов, с которыми приплыл сюда на одной галере. Вид у него был ошарашенный. Такое впечатление, что влупили дубиной по голове, а он все ходит, не желая падать без сознания.

— Как же так⁈ — причитал он. — Как они могли бросить нас⁈ Ведь места на галерах хватило бы всем!

— Видать, спешили сильно, — ответил я. — Значит, сарацины рядом. Надо срочно сматываться отсюда.

— Могли бы подплыть сюда и забрать нас, — продолжал ныть сержант, глядя вслед удаляющимся судам.

— Иди вещи собирай! Надо срочно уезжать! — прикрикнул я.

К нам подошли три рыцаря, и один из них, самый старый, под полтинник, с седой бородой и хромой правой ногой, спросил меня:

— Куда собираешься ехать?

— Туда, — показал я на запад. — Сарацины идут с юго-востока. Значит, нам на юго-запад. Там днях в пяти-шести город Параэтониум. Может, захватим галеры и доберемся до Крита или Италии.

— А если не захватим? — с сомнением спросил он.

— У тебя есть другие варианты? — язвительно поинтересовался я.

— Нет, — честно признался он.

— Тогда собирайся — и поехали, пока сарацины не напали, и другим посоветуй — сказал я.

К моим словам прислушались. Когда Чори прискакал охляпкой на одном коне, ведя на поводу второго, почти весь лагерь был готов к походу. Мы быстро оседлали обоих, нагрузили на верхового, на котором будет ехать слуга, наше барахло. Я, натянув тетиву на лук, сел на боевого, приатачил к седлу справа оба колчана со стрелами, а сзади — связку с сотней запасных. Никому ничего не говоря, поехал по дороге на юго-запад. Кто хочет, пусть присоединяется. Хотя, чем больше нас будет, тем больше шансов на успех. Одолев с полкилометра, оглянулся. За мной скакали все, кто был брошен сицилийцами на произвол судьбы — около полусотни рыцарей и сотни две с половиной сержантов. Не ахти какой отряд, но легко с нами не справишься.

Часа через два, не заметив за нами погони, я решил, что первая часть плана удалась. Мы оторвались от египетской армии. Если до вечера не догонят, то дальше будет легче. Я собирался ехать до рассвета, а потом сделать остановку на пару часов и продолжить путь. Мы должны добраться до Параэтониума до того, как там узнают о нашем приближении. Наш главный козырь — внезапность. Сумеем захватить купеческие галеры — хорошо, сумеем с наскока захватить город — еще лучше.

Погоня появилась еще через час или больше на вершине холма, с которого мы только что спустились. Это был отряд из десятка легких всадников. Обнаружив нас, остановились. Один поскакал в обратную сторону с докладом. У меня еще была надежда, что дозор выслали александрийцы, чтобы убедиться, что мы убираемся к чертовой матери.

К сожалению, это был большой отряд конных лучников, не меньше тысячи. Они догнали нас и начали обстреливать с близкого расстояния, а когда я снял на скаку «парфянским выстрелом» пару слишком беспечных, с безопасного. Мы повесили щиты на спину и пришпорили лошадей. Все равно то одна стрела, то другая находила свою цель. В первую очередь поражали незащищенных лошадей, и у нас все больше становилось тех, кто скакал на одной вдвоем. Стало понятно, что на дороге нас рано или поздно обезлошадят, а потом добьют. Впереди справа, ближе к морю, располагалась на берегу почти полностью пересохшей речушки на невысоком холме рыбацкая деревенька из низких плоскокрыших домов, слепленных из камней, самана и тростника. Строения ограждены общим дувалом высотой под два метра, который по краю холма образует сплошную стену с двумя проходами на концах одной улицы: в сторону дороги и к морю. Оба с воротами из тростника, сейчас нараспашку.

Я повернул к ней, крикнув скакавшим следом:

— Переждем в деревне до темноты и попробуем прорваться!

Других предложений не было, поэтому все последовали за мной.

Жители деревни, завидев нас, бросились наутек, кто успел. Остальные попрятались по домам. Мы заехали на центральную улицу, закрыли за собой ворота, рассредоточились, спрятав лошадей в хлевах и даже в жилых домах. Теперь лучники были не так опасны. Я распределил воинов по периметру, оставив большой отряд у ворот в сторону дороги и второй поменьше — у выхода к морю. В рукопашной преимущество было на нашей стороне. Конные лучники и не пытались атаковать нас. Они тоже рассредоточились, охватив холм полукругом. Не спешили, видимо, ждали подмогу. Свободно пройти можно было только к берегу моря, где стоял с десяток маленьких лодок на три-пять человек каждая. На весь наш отряд не хватит. Что ж, если обложат крепко и начнут штурмовать, дождемся, когда нас останется мало, и уцелевшие попробуют уйти морем. До Кипра всего-то миль триста пятьдесят — часов семьдесят непрерывной гребли.

Поняв, что атаковать нас не собираются, крестоносцы занялись привычным делом — грабежами и изнасилованиями. То с одного конца деревни, то с другого доносились женские крики и плач. Через девять месяцев здесь появятся крупные светлокожие детишки. Задымили костры, на которых готовили пищу из найденных продуктов. В большой бронзовый котел, найденный в богатом доме, в котором расположился я, заложили сразу с десяток кур, общипанных, выпотрошенных и порезанных на куски. Баранов и коз не нашли. Наверное, на пастбище. Куховарила сама хозяйка дома — черноусая дама, полная и медлительная, в возрасте под пятьдесят, одетая в алую тунику из тонкого льна, сквозь которую просматривались сиськи-арбузы и складки жира на туловище. Судя по тому, как напряженно поглядывала на франков, мечтает, чтобы и ее изнасиловали. Пока никто не решился. Ее муж рубит в сарае заготовленный ранее тростник железной ржавой сечкой с желтоватой костяной рукояткой.

Я сидел во дворе в тени дома, ел вяленого лаврака, которого еще называют морским волком. У этой хищной рыбы из костей только хребет и реберные, поэтому относится к премиум-классу. Мысли были грустные. Шансов вырваться маловато, даже если выскочим из деревни ночью. Наверняка поскакали гонцы предупредить о нашем отряде. Элемент внезапности исчез. Мы теперь законная добыча каждого, кто осмелится напасть. Весь север Африки сейчас под мусульманами, так что надо будет искать возможность переправиться в Европу по морю. Для такого большого отряда потребуется много плавсредств. Разве что отбиться ночью и дальше рвануть одному. Впрочем, шансов попасть в плен станет ненамного меньше. Я знал, где (далеко отсюда) и когда (нескоро) выберусь из этой эпохи, но провести годы рабочим в каменоломне или гребцом на галерах мне аж никак не тарахтело. Обычно цена на выкуп бедного рыцаря начинается с трех тысяч динаров, сержанта — в два-три раза меньше. У меня таких денег нет. Нас попадет в плен мало, так что оптовой скидки не будет. Останется надежда на обмен пленными, что случается редко, или благотворительность тамплиеров или госпитальеров, что бывает еще реже.

Во двор зашли те самые три рыцаря, что разговаривали со мной перед уходом от стен Александрии.

— К сарацинам подошла пехота. Много пехоты, — доложил хромой рыцарь, которого, как я выяснил, звали Бертран де Ванс. — Что будем делать?

Он из Прованса. Младший сын, которому ничего не светило и до сих пор не светит. На Ближнем Востоке с молодости. Нанимался к разным богатым сеньорам, но, кроме хромоты, ничего не выслужил. В последнее время жил в пригороде Акры с ассирийкой-христианкой. У них четверо детей, двое из которых мальчики. У пацанов тоже никаких перспектив, даже если бы отец наскреб на доспехи, оружие и коней или отдал свои. Последний вариант, скорее всего, в ближайшее время станет неактуальным.

— Можно попробовать договориться с Саладином. Говорят, он высоко ценит рыцарей, — высказал я одну из пришедших в голову идей.

— Сдаться в плен? — задал он уточняющий вопрос.

— Не обязательно. Можно попробовать выторговать свободу в обмен на службу с условием, что воевать будем только против мусульман, — предложил я. — Хорошие воины везде в цене.

— Думаешь, согласятся? — с сомнением произнес Бертран де Ванс.

— Не уверен, но других вариантов у меня нет. Если есть у вас, говорите, — сказал я.

— У нас тоже нет, поэтому и пришли к тебе, — признался он. — Кого пошлем договариваться? Среди нас нет никого, кто знает их язык, только самые простые фразы, а этого не хватит. Разве что среди них найдется владеющий нашим.

— Я хорошо говорю на арабском, тюркском, египетском, греческом и фарси. У меня способности к языкам, — сообщил я и вспомнил свою школьную учительницу английского, которая была уверена, что у меня лингвистический кретинизм. — Подождем, когда сварятся куры, поедим, и поеду договариваться.

Моя спокойная уверенность подействовала на собеседников. Появился шанс выпутаться из сложнейшей ситуации — и они сразу расслабились. Двое ушли рассказать остальным, что собираемся сделать, а Бертран де Ванс остался.

Присев рядом и взяв вяленого лаврака из корзины, стоявшей у моих ног, он поинтересовался:

— Ты давно в этих краях?

— Четвертый год, но раньше служил у греков. Командовал аллагионом из пятидесяти гиппотоксотов, конных лучников, — соврал я.

Такого определения, как Византийская империя, пока нет. Называют себя Римской империей. В Западной Европе есть еще одна Римская империя, которую в будущем ученые оттуда скромно назовут Священной. Обе считают друг друга самозванцами, не римлянами, а обнаглевшими франками или греками. Поэтому восточные называют западную Германской империей, а те оппонентов — Греческой.

— Почему ушел? — продолжил рыцарь опрос.

— Не платили и почти всю добычу забирали, — ответил я.

— Мне многие говорили, что греки жадные, поэтому в свое время отказался служить у них, — сообщил мой собеседник.

— Жадные не ко всем. Если наладишь отношения с командующим, быстро разбогатеешь, но у меня так не получается, — поделился я.

— У меня тоже, — тяжело вздохнув, признался Бертран де Ванс.

Мог бы не говорить. Если бы умел лизать задницы начальству, здесь бы не оказался. С другой стороны это значит, что на него можно положиться.

Свежая курятина — это именно то, чего нам не хватало в последние дни. Бывшая их хозяйка наблюдала со стороны, как мы поглощаем вареное мясо с лепешками, испеченными утром, провожая взглядом каждый кусок, из-за чего напоминала комнатную собаку, которая ждет, когда ей кинут хоть какую-нибудь косточку. Наевшись от пуза, я упаковал свои вещи, проинструктировал Чори, зарядил в одежду и обувь пару стальных спиц, короткое узкое острое лезвие ножа и длинный тонкий шелковый шнур на тот случай, если Саладин окажется не таким, как ожидаю. Из оружия не взял ничего и отправился на верховом коне.

— Передай всем, чтобы до моего возвращения не выходили за пределы деревни и сарацин не впускали, чтобы они ни говорили или ни обещали. Если пойдут на штурм, значит, я не договорился. Тогда решайте сами, что делать, — сказал я Бертрану де Вансу.

— Уже решали. Рабами становиться не собираемся, будем биться до последнего, — проинформировал он.

Да, это не западноевропейцы двадцать первого века, которые становились раком перед каждым, кто на них цыкнет.

Я выехал не спеша из ворот, безоружный и бездоспешный. Пока что белый флаг ничего не значит, поэтому и не взял с собой. Направился к лагерю конных лучников, расположившихся возле дороги. Они уже поставили светло-коричневый шатер для своего тысяцкого или командира более высокого ранга. Ко мне тут же рванули трое конных, джигитовавших на безопасном расстоянии. На скаку потрясали тонкими копьями длиной метр семьдесят или чуть больше. Я сделал вид, что не замечаю их, хотя внимательно отслеживал каждое движение. Они ведь в порыве хвастовства могут и убить случайно. Метрах в трех от меня остановились, скорчив грозные, по их мнению, рожи, круглые и плоские, с приплюснутыми носами и почти безволосыми.

— Еду на переговоры с султаном Египта. Проводите меня к вашему командиру, — не останавливаясь и глядя сквозь них, властно произнес я на тюркском языке.

Не знаю, что больше их впечатлило — мое спокойствие, командный тон или знание языка, но сразу перестали кривляться. Один поскакал к шатру, а двое пристроились за мной. Так мы и добрались до цели.

Командир., плотный и кривоногий тюрок с загорелым до черноты, круглым, плосконосым лицом с узкими темно-карими глазами, облаченный в запашной стеганый халат серовато-белого цвета и черные суконные шаровары, заправленные в высокие темно-коричневые кожаные сапоги с острыми и загнутыми вверх носаками, смотрел на меня, как забойщик на барана.

Я поздоровался на арабском языке:

— Ас-саляму алейкум (Мир вам)!

Уверен, что тысяцкого предупредили, что франк говорит на тюркском языке, но мое приветствие оказалось для него неожиданным.

— Ва алейкуму-с-салям (И вам мир)! — ответил он после паузы.

— Выдели людей, чтобы проводили меня к Салаху ад Дину Юсуфу ибн Аюбу для переговоров, — перешел я на тюркский, потому что не был уверен, что собеседник хорошо знает арабский.

— Вы сдадитесь мне, — потребовал тысяцкий, буравя меня узкими глазами.

— Мы не сдадимся ни ему, ни тебе. Мы погибнем в бою, и каждый заберет с собой десяток твоих воинов. Так что или договоримся, или умрем вместе. Выбирай, — предложил я, не отводя взгляд, заставив его потупиться.

Франки сумели поставить себя в этих краях. Не все, конечно, были смелыми и отчаянными, но по большей части сюда приезжали отбитые пассионарии, для которых идея важнее жизни, и при этом профессиональные воины, с малых лет владевшие мечом лучше, чем ложкой. Тысяцкий знал это не хуже меня. Как и то, что наш разговор обязательно передадут правителю Египта, который, как я слышал, очень не любит, когда кто-то возомнит себя равным ему, решит посамоуправствовать.

— Мои люди проводят тебя, — сказал он и кивнул молодому воину, моему ровеснику, такому же кривоногому, стоявшему справа и очень похожему, то ли сыну, то ли племяннику, после чего, не попрощавшись, наклонился и как бы нырнул в шатер.

— Поезжай за мной, — приказал тот, кому он доверил охранять меня, и пошел к коню, привязанному на длинном поводе к колу, вбитому в землю неподалеку.

Пока он отвязывал животное и ловко, не коснувшись стремени, запрыгивал в седло, к нам начали подъезжать всадники. Видимо, это воины его сотни. Некоторые догнали нас уже в пути. Половина сотни скакала впереди, половина сзади, а в середине мы с командиром ее, причем я справа, чтобы удобнее было полоснуть саблей в случае чего.

— Это твой отец? — спросил я сотника.

Ответил он после паузы, будто решал, стоит ли вообще это делать:

— Дядя.

— Вы похожи, — сказал я.

То ли ему все это говорят, надоев чертовски, то ли сходство считает недостатком, но так ничего и не сказал.

— Поскакали быстрее, — предложил я. — Хотелось бы до темноты вернуться.

Сотник резко скомандовал перейти на рысь, и мы понеслись по пыльной дороге в сторону Александрии. Возвращаться — плохая примета, но и гибель в бою хорошей не назовешь.