В предыдущий раз я был в этих краях, когда добирался из Вавилона в Сор, чтобы построить тендер и в конечном итоге стать карфагенянином. Здесь пролегал путь из Дамаска к берегу моря. Кто его контролирует, тот получает пошлины и прочие ништяки с многочисленных торговых караванов. Город Панеада — один из пунктов на этом пути. Правда, в то время здесь было лишь небольшое поселение. Сейчас это город на базальтово-травертиновом треугольном плато с наибольшей длиной километра два и шириной около полутора, отделенном от юго-восточного края Хевронского нагорья ущельем, по которому протекает речушка, которая слившись с еще одной, впадает в левый приток Иордана. Вторая впадина, не такая глубокая, направленная с юго-запада на северо-восток, делит Панеаду на две неравные части. Места пока что дикие, малоосвоенные. Сельскохозяйственных земель маловато, выживают за счет привозных продуктов.

Заодно город служит базой для будущих нападений на Иерусалимское королевство. Мусульманам кровь из носу надо пробить выход к морю, чтобы не платить врагам непомерные торговые пошлины. Город уже несколько раз переходил из рук в руки. После каждого захвата восстанавливали разрушенное и добавляли новые укрепления. Сейчас сложенные из каменных блоков стены высотой метров шесть, а разнокалиберные башни выше на три-семь метров. Самую высокую замастырили крестоносцы, когда недолго владели Панеадой. Штурмовать вверх по крутым склонам сложно и затратно. Подкоп сделать трудно. Придется вырубать тоннель в камне, а это не на один месяц работы. Поэтому иерусалимская армия обложила город и начала собирать осадные машины из привезенных и изготовленных на месте деталей. Это тараны, камнеметы торсионного типа (онагры) и требушеты, которые добрались до Западной Европы из Китая через византийцев. Чем-то надо заниматься, пока у гарнизона кончатся продукты и сдастся.

Рыцари, в том числе и госпитальеры, во всех этих работах не участвуют. Ждут своего часа, когда в стенах сделают пролом. Расположились лагерем подальше от крепости, чтобы случайно не прилетело. В центре большой темно-красный шатер иерусалимского короля Амори, который родился и вырос здесь и унаследовал трон от своего отца, бывшего графа Анжу, Тура и Мэна, резко приподнявшегося по результату крестового похода. Это некрепкий носатый шатен с густыми волосами до плеч и короткой бородой. Рядом с крепкими баронами выглядит невзрачно. Больше прославился, как дипломат, чем полководец, воин. Рядом шатры старших командиров и богатых баронов. Дальше расположились по разные стороны госпитальеры и тамплиеры. У первых шатры лучше, богаче, денег не жалели. Вторые изображают бедность. Мне предлагали место в одном из шатров с рыцарями-госпитальерами, но я предпочел разделить пещеру с сержантами. В ней прохладней. Здесь дырок в горах много. Говорят, одна ведет на противоположный край нагорья. Судя по не до конца ободранной фреске на стене нашей пещеры, раньше в ней был алтарь греческого бога Пана. Мои соседи приняли его за оборотня и кинжалами сильно подпортили изображение.

В первые дни мы обследовали опустевшие деревни по соседству, выгребли из них, что нашли. Теперь убиваем время, кто как умеет. По утрам, пока не жарко, кто-то занимается фехтованием на деревянных мечах, которые обязательно возят в обозе, кто-то как я, охотится. Ближе к полудню, когда припекать начинает адски, разбредаются по шатрам или, что чаще, устраиваются в тени на ветерке между деревьями, растущими на склонах, рубятся в кости или болтают. Я подсказал им еще одно удовольствие, наработанное в этих краях много веков назад — отмокание в горных речушках. Обе узкие, мелкие, быстрые. Ложишься на мелководье головой против течения, упираешься ногами в камень или выступ берега и, придерживаясь руками за каменистое дно, омываешься прохладной водой, пока не замерзнешь или надоест. Затем с полчаса валяешься в тенечке, пока не перегреешься и опять отправляешься в воду.

Меня без моей просьбы госпитальеры поставили на довольствие. Выдают полтора рыцарских пайка. Дополнительная половина — для слуги. Я благодарю, как умею. Почти каждый день отправляюсь утром на охоту и привожу добычу. Чаще подстреливал несколько уток, но иногда выслеживал антилопу. Один раз добыл кабана средних размеров. Часть добычи отдаю комтуру Эрмангару д’Аспу, точнее, его повару. Судя по тому, как командир улыбается, завидев меня, ему сообщают, от кого подарок. Остальное употребляю вместе с соседями по пещере, людьми, кстати, очень благодарными. Мой слуга Чори с лошадьми на «вы», можно сказать, побаивается их, поэтому наших водят к реке на водопой и купают сержанты.

На третью неделю осады меня пригласил на ужин комтур Эрмангар д’Асп. Утром мой слуга отнес его повару изрядный кусок антилопы, подстреленной мной. Я предположил, что меня хотят угостить добытым мной мясом, приготовленным лучше, чем это делает Чори. Глядишь, и вином приличным напоят. Франки восстановили в этих краях виноградники, почти полностью вырубленные мусульманами, и наладили производство продукта среднего качества. Я прихватил из Акры бурдюк красного вина, но оно давно закончилось, а разжиться на месте, как предполагал, не удалось. В этих краях всего один виноградник, и тот возле Панеады. Наверное, принадлежит кому-то из горожан. Воины нашей армии до сих пор не тронули его, несмотря на то, что многим лень ходить в горы за дровами.

Ужинали мы вдвоем, хотя обычно в шатре комтура гудят толпами и подолгу. Повар у Эрмангара д’Аспа оказался отменным. У мяса самцов диких животных неистребимый запах и привкус. Не каждый умеет перебить его. Повар не пожалел специй. Булгур тоже приготовил хорошо. Обычно заходит мне не очень, а сейчас каша порадовала. Может быть, из-за того, что изголодался по крупам. Нам выдают каждый день конские бобы. Вино пили белое. Другого просто нет. Да и это было сильно разбавлено водой. Кубки серебряные с мальтийскими крестами на боках, а тарелки бронзовые с типичным для нынешних мусульман геометрическим орнаментом. Вилок нет, едим руками. На коленях у меня расстелено полотенце, предложенное слугой, чтобы вытирать жирные пальцы. Хозяин чем-то озабочен, но старается казаться дружелюбным. Серьезный разговор отложил на десерт — свежую черешню. Наверное, привезли с побережья, потому что в окрестных садах не встречал, иначе бы я угощал ею, а не наоборот.

— Говорят, ты хорошо стреляешь из лука, — начал Эрмангар д’Асп, закидывая в рот по одному красно-желтому фрукту и сплевывая косточки в тарелку, из которой съел кашу с мясом антилопы.

Следуя его примеру, я выплюнул очередную косточку и соврал:

— В моего отца лен в землях валлийцев, а они хорошие лучники. Он заставил меня и братьев научиться стрелять. Говорил, что пригодится, когда будете сидеть в осаде, и добычу всегда подстрелите в лесу.

— Слова мудрого человека, — похвалил мой сотрапезник и поинтересовался: — А мог бы ты выстрелить так, чтобы стрела упала в нужном месте?

— Смотря, в каком, — ответил я. — Объясните, что надо сделать, и я дам более точный ответ.

— Надо отправить послание одному человеку в Панеаде. Желательно, чтобы стрела упала к нему во двор. Ошибиться нельзя. Если она попадет в чужие руки, его казнят, — сообщил Эрмангар д’Асп.

— Попробовать, конечно, могу, но шансов очень мало. Надо будет стрелять по навесной траектории, где точность трудно гарантировать, — сказал я и предложил: — Давайте ночью доставлю послание ему прямо в руки, если укажите, где находится его дом, как выглядит.

— Ты сможешь пробраться внутрь⁈ — не поверил комтур.

— И даже постараюсь вернуться, чтобы получить вознаграждение, — как бы в шутку произнес я.

— Сколько ты хочешь за выполнение этого задания? — спросил он.

— Риск очень велик… — начал я набивать себе цену.

— Назови цифру, — потребовал мой сотрапезник.

— Тысяча золотых динаров, — выдал я.

Комтур Эрмангар д’Асп издал звук, будто поперхнулся, и пообещал:

— Утром поговорю с королем и дам ответ.

Видимо, Амори Иерусалимскому уже надоело осаждать Панеаду, поэтому мои условия были приняты. Утром я убыл на охоту, а когда вернулся, мне передали приказ прибыть к комтуру. Отнес ему пару уток из пяти, подстреленных на реке Иордан, которая в тех местах больше похожа на широкий ручей.

— Король согласен, — сообщил Эрмангар д’Асп и вручил мне свернутый трубочкой листик папируса. — Это послание надо передать отцу Сильвестру, священнику церкви святого Иакова, которая в северной части города. Узнаешь ее по башенке-колокольне. Он должен ответить письменно и упомянуть что-нибудь, что знаем только мы с ним.

Как догадываюсь, упоминание нужно, чтобы проконтролировать меня. Мало ли, вдруг сам состряпаю ответ, получу деньги и смоюсь⁈ По мнению комтура и/или короля, честный христианин не потребовал бы так много денег за богоугодное дело, рискнул бы жизнью бесплатно. Правящая верхушка во всех странах уверена, что, кроме нее, в стране живут только полезные идиоты. Вынужден признать, что они близки к истине, но добавил бы бесхребетных умников.

Выдвинулся я перед полуночью. Два сержанта, первые, с кем я познакомился у госпитальеров, венгр и германец, проводили меня до наших передовых постов напротив впадины, разделявшей город на две части, чтобы меня не грохнули свои же. Я переодет в черную тонкую рубаху с капюшоном и штаны, заправленные в черные кожаные полусапожки без каблуков. Подпоясан широким черным кушаком, за который засунуты черная маска и тряпичные перчатки, острый нож в кожаных ножнах и три сюрюкена в пришитых изнутри кожаных чехольчиках. В небольшом черном кожаном рюкзаке за спиной скойланная веревка с мусингами и вторая без них, пять деревянных клиньев, два сюко и мешочек с утиными костями, собранными слугой после ужина. В городе много собак, которые не лают, если рот занят. Заходить со стороны впадины я решил потому, что здесь нападения не ждут. Она неширокая, простреливается с обеих сторон насквозь. По своей воле в эту ловушку никто не сунется, поэтому и охраняться должна не так бдительно, как другие участки крепостных стен.

Молодая луна медленно заползла под большое, посветлевшее, серое, пушистое одеяло, стало темнее.

— С богом! — пожелал я сам себе и перекрестился, бормоча: — Во имя отца, — коснулся лба, — сына, — коснулся груди, — и святого духа, — коснулся левого плеча, — аминь, — коснулся правого и полез на вал метровой высоты из камней, насыпанный вокруг города, где можно было.

Попав в стаю, лай не лай, а хвостом виляй. Я сперва похеривал, а потом заметил, что на меня посматривают нехорошо. Теперь изображаю нерадивого христианина.

Оба сержанта-госпитальера перекрестили меня открытыми ладонями, пятью пальцами, причем один справа налево, а другой слева направо… В этом плане католики не такие кондовые, как православные, у которых из-за этого через пять веков случится раскол.

Мой путь пролегал между большими булыжниками, о которые лучше не спотыкаться. В темноте их было плохо видно, поэтому ступал осторожно и медленно. Появилось ощущение, что за мной наблюдают, причем с обеих крепостных стен, а не стреляют из луков только потому, что ждут, когда подойду на минимальную дистанцию.

Добравшись до длинной куртины примерно посередине южной стены северной части города, вскарабкался вверх по склону, лег. От нее шло тепло, как от не до конца остывшей печки. Я надел сюко на голые руки. Так кисти будут заметны в темноте, но цепче держаться пальцами за выступы каменных блоков, из которых сложена стена. Здесь она высотой всего метров пять. Не оштукатурена, выступов и щелей много. Забирался быстро. Спешил потому, что луна вот-вот выползет из-за тучи. Перед прямоугольными зубцами замер, прислушавшись. Тиха сирийская ночь. Я осторожно протиснулся между парой мерлонов, довольно высоких, метра полтора, спустился на пустой сторожевой ход. Такое впечатление, что охраны нет вовсе. Знаю, что это не так, потому что слышал говор, минуя башню. О чем судачили, не разобрал. Наверное, возле башни есть лестница, ведущая вниз, но я спустился по стене. С внутренней стороны она ниже метра на два. Дождался, когда выйдет луна, и засек дом напротив, неприметный одноэтажный. Ночью все здания серые и одинаковые.

Башенку, как бы вырастающую из крыши маленькой церквушки, луна малость посеребрила, благодаря чему обнаружил быстро. Здание было метрах в трехстах от меня на улице шириной всего метра полтора или немного больше. Арба с трудом должна протискиваться по ней и размазывать по дувалам и стенам домов встречных пешеходов, если вовремя не спрячутся. На улочке было пусто и тихо, пока первая собака не услышала меня. Вскоре лаяла все. К счастью, псы были не в каждом дворе.

В церковном точно нет. Он был открытым. Часть дувала, закрывавшего со стороны улицы, снесли. Раньше это был двухэтажный жилой дом. Ее переоборудовали, объединив этажи в один, благодаря чему помещение стало высоким. Дверь была приоткрыта. Внутри стоял легкий аромат ладана и слышалось тихое шуршание мышей или крыс.

Священник обитал в небольшой и невысокой одноэтажной пристройке к северной стене. Наверное, раньше там были кладовые. В первой комнате, побольше, стоял стол, две скамьи и в дальнем правом углу две корзины, одна в другой. Голый и не укрытый священник, невысокий и грузный, спал на спине во второй, поменьше, где поместилась только кровать и осталось немного места перед ней. На вбитых в стену кольях висела одежда. Сильвестр сопел, изредка всхрапывая коротко и негромко. Было темно, поэтому я скорее почувствовал, чем увидел, что он не один. Под стенкой спал смуглокожий мальчик-подросток, казавшийся негром рядом с белотелым соседом.

Я положил правую ладонь на пухлые губы и выпирающий нос. Почувствовав горячее дыхание, и левым кулаком толкнул несколько раз мягкое, пухлое плечо, покрытое липкой испариной. Священник задвигал медленно, плавно головой, но проснулся еще после десятка толчков. Вздрогнув, он замычал, попробовал оттолкнуть своей левой рукой мою правую и резко сесть. Представляю, что какие жуткие мысли сейчас в его голове.

Я надавил, не давая заорать и подняться, произнес шепотом на латыни, которую знает мало кто из аборигенов, повторив второе предложение дважды:

— Не дергайся. Тебе привет от Эрмангара д’Аспа.

Этот приход условно подчиняется аркской комтурнии.

Сильвестр расслабился, поняв, наверное, что это не кошмарный сон и не привидение, и я убрал обслюнявленную ладонь с его рта.

— Тебе письмо от него. Ты должен написать ответ и сделать это быстро, чтобы я до утра убрался из города. Это и в твоих интересах, — продолжил я.

— Сейчас оденусь и напишу, — шепотом пообещал он.

Я вернулся в первую комнату, нашел в небольшой нише глиняную масляную лампу в виде цветка орхидеи. Огниво и кресало лежали рядом. Я уже управляюсь ими, как обычной зажигалкой, хотя первое время изрядно помотали мне нервы. Лампа была заправлена конопляным маслом. Помещение начало наполняться ароматами зеленого ореха и самую малость сладковатым марихуаны. Как будто в кумарню попал.

Священник Сильвестр вышел в нижней белой тунике длиной почти до ступней с треугольным вырезом спереди и короткими рукавами. Почти полностью седые волосы подстрижены коротко, и лоб плавно переходит в лысину, она же тонзура. У него было округлое, оплывшее лицо с маленькими поросячьими глазками и трех-четырехдневной седой щетиной. На меня все еще смотрел с испугом, принимая за нечистую силу, видать. Послание прочитал вслух, стоя у самой лампы. Нынешние люди читать про себя не умеют. Так приучены. В послании было пожелание без указания адресата справиться с морским змеем Левиафаном и поесть чечевицу. Наверное, какие-то известные отправителю и получателю шутки, основанные на том, что святой Сильвестр в четвертом веке нашей эры изловил это чудовище, поэтому тысячный год не стал катастрофичным для христиан, как предрекалось и к чему на полном серьезе готовились, и еще в день его почитания тридцать первого декабря едят бобы, похожие на монетки, чтобы приманить деньги. Священник сразу обмяк и даже улыбнулся, раздвинув пухлые щеки, покрытые топорщащейся щетиной.

— Ему нужны сведения об остановке в городе: каков дух жителей, где слабые места, когда лучше напасть. Напиши ответ на обратной стороне и добавь что-нибудь, чтобы комтур понял, что это именно ты написал, — сказал я.

Хозяин жилища достал из другой ниши в стене глиняную чернильницу со съемной крышечкой и два гусиных пера. Сев за стол, Сильвестр довольно быстро накарябал, поскрипывая пером, довольно длинное послание мелкими буквами, делая почти в каждом слове грамматические ошибки. Предупреждал, что запасов продовольствия много, лишних едоков — женщин, детей и стариков — отправили в другие города, узнав о приближении франков; что гарнизон бодр, полон боевого духа и ждет подмогу из Дамаска, оттуда постоянно прибывают гонцы, проникая, не знает, как именно, ночью в город. В конце добавил, что чечевицы нет, питается пшеном.

— Комтур поймет, — объяснил священник и, догадавшись, что я, даже стоя напротив, читал то, что он пишет, полюбопытствовал: — Откуда так хорошо знаешь латынь?

— Младший сын. Должен был принять сан, но сбежал из монастыря, где меня учили, отправился воевать на Святую землю, — соврал я, не моргнув.

— Пути господни неисповедимы. Он знал, что здесь ты послужишь лучше, — перекрестившись, произнес Сильвестр и признался смущенно: — Испугал ты меня сильно! Принял за дьявола, явившегося за моей грешной душой!

Он собирался еще что-то сказать, но я оборвал:

— Мне пора. До темноты надо вернуться к своим.

— Буду молиться за тебя до первого часа, — пообещал он.

Сутки сейчас у западноевропейцев делятся на службы. Начинаются с заутрени в конце ночи. На рассвете наступает первый час, утром — третий, в полдень — шестой, между ним и вечерними сумерками — девятый, а потом вечерня и завершающий час, последняя служба незадолго до полуночи. В зависимости от времени года и географической широты эти часы разной продолжительности.

— Если в ближайшее время в городе будет тихо, хватит и до заутрени, — сказал я и вышел наружу.

Там было все еще темно и тихо. Собаки опять залаяли, зачуяв меня. Наверняка местные шерлокхолмсы обоего пола, услышат их и сделают вывод, что ночью кто-то прошелся по отрезку улицы от крепостной стены до церкви и обратно. Если на нем живет какая-нибудь дама с небезупречной репутацией, сделают один вывод, если такой нет, во что верится с трудом, будет несколько вариантов.

Обратили внимание на лай собак и воины на вышке рядом с улицей. Я чисто из элементарной предосторожности остановился у крайнего правого дома перед выходом на дорогу, идущую вдоль крепостных стен, потому что во дворе собаки не было. Присев в проеме у ворот, подождал, когда смолкнут другие, и заодно понаблюдал за той частью дороги слева, что была видна. Там было пусто. Затем, пригнувшись, добрался до угла дома и выглянул, чтобы оценить ситуацию справа. Там тоже никого не увидел и собрался было двинуться дальше.

— Я же говорил, что это собака пробежала, — произнес на тюркском языке молодой голос в районе башни, которая была метрах в двадцати от меня.

— Нет, на собак гавкают злее, а так — на человека, — возразил второй, принадлежавший пожилому. — Пойдем посмотрим. Зажги факел.

— Нечего мне больше делать. Иди сам, — отказался молодой.

Послышались шаги: кто-то зашел в башню. Через короткое время к нему присоединился второй. Лень спасла им жизнь.

Я плавно пересек дорогу, прошел вдоль стены до дома-ориентира, где прилег, дожидаясь, когда молодая луна нырнет под другое комковатое одеяло, чтобы покемарить малость. Пока лежал, по сторожевому ходу прошел кто-то, стуча, может быть, нижней частью копья, по мерлонам, как пацаны палкой по штакетнику. Кстати, такого типа заборов здесь не видел, предпочитают каменные. Стуканье затихло возле следующей башни.

После того, как луна спряталась за облаком, я поднялся на сторожевой ход. Никого в обе стороны до башен. Протиснувшись между мерлонами, шустро спустился вниз и залег. Как меня учили, в такие моменты появляется уверенность, что добрался до безопасного места, можно расслабиться, и это губит. Выждав и убедившись, что не привлек внимания стражи на стенах по обе стороны впадины, медленно двинулся к валу из камней, сложенного крестоносцами. До утренних сумерек еще часа два или больше, спешить некуда.

Возле вала я залег и тихо позвал сержантов-госпитальеров:

— Герхард, Иштван.

— Мы здесь, — отозвался чуть левее германец на родном языке и, когда я перебрался через вал, спросил с сожалением и почему-то шепотом: — Не получилось пробраться в город?

— Обижаешь! — шутливо произнес я. — Пошли к комтуру.

Эрмангар д’Асп приказал разбудить его, когда вернусь. Сам напросился. Будили его долго. Точнее, сперва слугу долго не могли растолкать, а потом он несколько минут возился с хозяином, который бормотал сквозь сон что-то невнятное, не желая возвращаться в суровую реальность.

В конце концов он, облаченный в нижнюю белую тунику длиной до колена, из которой выглядывали бледные распухшие ноги, сел на походной кровати и тупо уставился на меня, стоявшего у входа в шатер. Облаченный в черное, я при жиденьком свете масляной лампы, стоявшей на низком складном столе в соседстве с тремя серебряными кубками, выглядел, видать, сюрреалистично. Эрмангар д’Асп даже глаза протер тыльной стороной ладони.

— Ты кто? Что случилось? — сердито спросил комтур.

— Принес ответ от священника Сильвестра, — произнес я в ответ.

— А-а, это ты, — выдал он облегченно. — Не узнал.

— Говорят, если не узнают, богатым станешь, — поделился я.

— Если принес ответ, то так и будет, — согласился Эрмангар д’Асп.

Послание он прочитал вслух, сидя за столом, повернув лист папируса к масляной лампе. Длинные слова произносил медленно и по слогам. Чтение и письмо явно не были его сильными сторонами. Судя по скорбному выражению лица, надеялся прочитать, что гарнизон голодает, в отчаянии, готов к сдаче, а всё наоборот. Добравшись до последнего предложения, улыбнулся.

— Как выглядит мой друг Сильвестр? — поинтересовался комтур.

— Не голодает! — шутливо ответил я, намекнув на полноту священника.

— Ладно, иди отдыхай, — улыбнувшись, разрешил Эрмангар д’Асп. — Утром отдам послание королю, получишь заслуженное вознаграждение.

Принесли его в пещеру, где я отсыпался после ночного путешествия. Слуга комтура выдал мне три кожаных мешочка, перевязанных суровыми нитками, скрепленными печатями из смеси воска и глины. В каждом сотня золотых динаров иерусалимской, довольно небрежной чеканки, которые, если закрыть глаза на огрехи, были полной копией мусульманских монет с надписями на арабице.

— Это всё⁈ — удивился я, не предполагая, что крестоносцы окажутся такими мошенниками.

— Король сказал, что остальное получишь после захвата Панеады, — сообщил посыльный.

— Передай ему, чтобы больше не беспокоил меня, пока не рассчитается полностью, — сказал я, чем сильно удивил не только посыльного, но и сержантов-госпитальеров.

Для них любой король, даже последний мерзавец — это представитель бога на земле.

Не знаю, дошли ли мои слова до адресата, но меня больше не напрягали. Правда, и нужда в этом вскоре пропала. Прибыло посольство от Ибн аль-Мухаддама, регента при новом эмире Дамаска, одиннадцатилетнем сыне Махмуда Нур ад-Дина. Королю Амори Иерусалимскому предлагали богатое отступное и освобождение из плена крестоносцев, если снимет осаду и примет участие в совместном походе против Саладина, назначившего самого себя султаном Египта. Никто так не сближает, как общий враг. В придачу король подхватил какую-то заразу. Судя по симптомам, дизентерию. Его приближенные, которым влом было сидеть в глухомани, тут же нашептали, что это знак свыше, что надо соглашаться, снимать осаду. Тем более, что на полноценный штурм силенок было маловато, а гарнизон сдаваться не собирался. Для больного короля сделали носилки, которые закрепили между четырьмя лошадьми, и повезли в столицу. Вместе с ним отправилась по домам и армия.

Через шесть дней до Акры добралось известие, что Амори Иерусалимский умер. Его осмотрели французский, греческий и арабский врачи, приписали настойки, каждый свою. Король, несмотря на отсутствие интернета, сам поставил себе диагноз и приказал пустить кровь. Последние два отказались, а первый выполнил приказ, после чего больной отключился и не, не приходя в сознание, ночью завернул ласты. Долг вытряхивать теперь мне не из кого.