Мы без особых напрягов дотянули в гарнизоне Хамы последний год службы Салах ад-Дину. Тихая размеренная жизнь без особых забот и хлопот. Даже грустно стало расставаться, уезжать.

— Дядя написал, что с удовольствием возьмет тебя на службу одного или с отрядом. Будет платить, как сейчас. В нашу веру не обязательно переходить, — проинформировал меня перед прощаньем Таки ад-Дин.

— Передай ему, что я не отказался наотрез и не согласился, что в жизни всякое может случиться, — сказал я.

В Акру поехали, как охрана купеческого каравана. Нанялись в Дамаске, возле которого сделали привал на две ночи. Налегке доскакали бы намного быстрее, но зато не заработали бы по несколько монет и кормились бы за свои. Другие доходы в ближайшее время не просматриваются.

В Панеаду пришли во второй половине дня и остановились на ночь на постоялом дворе. Город все еще под контролем мусульман. Я сходил в гости к единственному знакомому. В маленькой церквушке святого Иакова было пусто и душно. В ней появились деревянные скамьи с резными спинками вместо лавок.

Из одноэтажной пристройки вышел смуглокожий юноша лет шестнадцати, начавший полнеть. Может быть, сработало то, что я знаю, что он педик, или действительно так оно и есть, но его походка и жесты показались мне женственными. К тому же, если откинуть цвет кожи и волос, юноша становился похожим внешне на своего сексуального партнера.

— Сеньор рыцарь желает помолиться? — чувственным голосом заскучавшей проститутки спросил он.

— Нет, исповедаться отцу Сильвестру, — ответил я.

— Сейчас позову его, — пообещал юноша.

Священник услышал нас, вышел сам. Он был в старенькой черной рясе, которая после многочисленных стирок стала темно-серой. Весила на нем мешковато, из-за чего казался еще толще. Выбритая макушка обильно покрыта каплями пота.

Мы обменялись приветствиями, после чего Сильвестр жестом пригласил меня в церквушку, проинформировав на ходу:

— У нас мало места, нет отдельной тайной комнаты. Приму за ширмой.

— Мне без разницы, — сказал я.

— Откуда и куда следуешь? — полюбопытствовал он.

— Из Хамы в Акру. Попал в плен к сарацинам вместе со своим отрядом, договорились отслужить три года в обмен на свободу. Их веру не принял, хотя предлагали неоднократно и прельщали сильно, с единоверцами не воевал. Теперь возвращаюсь домой, — сообщил я.

Когда мы зашли в церковь, отец Сильвестр произнес:

— Голос твой кажется мне знакомым, а вот лицо не могу припомнить.

— Я бы сильно удивился, если бы ты разглядел лицо под черной маской, — шутливо сказал я на латыни.

— Так вот кого я принял за дьявола! — радостно воскликнул он. — Я молился за тебя до первого часа. Ты ведь не в ту ночь попал в плен?

— Нет, позже, под Александрией, — ответил я и рассказал, как служил у сицилийцев.

— На все воля божья! — сделал он вывод и перекрестился.

Отец Сильвестр сел на табуретку за шторкой из неокрашенной дерюги, а я встал по другую сторону ее на колени и изобразил истинно верующего католика, покаялся в грехах, которые таковыми не считаю. Мои сослуживцы заметили мой религиозный пофигизм и даже заподозрили, что перешел в магометанство. Их мнение для меня пока что важно. Надеюсь, священник поможет им обрести нужную мне точку зрения.

На прощанье я пожаловал золотой динар на церковь со словами:

— С твоей помощью заработал тогда хорошие деньги. Правда, заплатил их не король Амори, умерший слишком рано, а Эрмангар д’Асп.

— Нам он тоже помог после снятия осады. На присланные им деньги купили эти скамьи, амвон и ризу. Надену ее на вечерню, приходи, — пригласил он.

— Мне лучше не появляться здесь слишком часто. Может, еще когда придется навестить ночью, — как бы в шутку отказался я. — Пришлю своих подчиненных.

Они привалили все, хотя многие побывали в церкви в Дамаске и там исповедались, причастились. Каждый счел нужным подарить храму золотой динар, как это сделал их командир. Теперь ни у кого из них не осталось сомнений, какой веры я придерживаюсь. А что на службе у сарацинов не выпячивал ее, так на то он и плен. Там командиру приходилось и нашим, и вашим угождать. Дело понятное.

На этот раз я знал, что задержусь в Акре надолго, поэтому, переночевав на постоялом дворе в пригороде, на следующий день снял дом рядом с Генуэзскими воротами и стапелями. Со мной теперь слуга и две бабы, каждой из которых надо в три раза больше жизненного пространства, чем нормальному человеку.

Стапелей в Акре четыре. На трех строят галеры, а на четвертой, самой большой, еще и «круглые» корабли. Называют их просто — неф (корабль по-французски). Длиной они пятнадцать-тридцать метров и шириной от пяти до двенадцати с соотношением три-три с половиной к одному. Осадка от полутора до четырех метров. Водоизмещение от ста до шестисот тонн. Некоторые за раз перевозили до тысячи паломников. На баке и корме высокие надстройки в несколько палуб. Имеют от одной до трех мачт с латинскими парусами, хотя на некоторых видел на фок-мачте прямой или на наклонной трапециевидный артемон. Управляются рулевыми веслами. Все, чему я учил местных кораблестроителей более тысячи лет назад, забыто.

На самом большом стапеле как раз заканчивали строительство галеры. Хозяином и корабелом был пожилой низкорослый курчавый черноволосый носатый смуглокожий потомок финикийцев по имени Ясир Битмалхуд. Христианин, причем православный. Борода на ассирийский манер завита волнами. Наверное, каждое утро на приведение ее в порядок уходит много времени, если, конечно, не предположить невероятное, что спит на спине, не шевелясь и не отвлекаясь на жену, у которой рост и ширина задницы были равны. Я бы на такую тоже не обращал внимания.

— Могу построить тебе крепкий неф любой грузоподъемности, — предложил Ясир Битмалхуд, когда я сказал, что собираюсь арендовать стапель.

— Мне нужен не только крепкий, но и быстрый, а ты не умеешь делать такие, — возразил я. — Будешь помогать мне. Заодно многому научишься.

Он ухмыльнулся, глядя снисходительно снизу вверх на самоуверенного сопляка. Когда я перечислил, сколько, из какой древесины и какого размера потребуется брусьев и досок, корабел почесал затылок и перестал лыбиться: человек не в теме такого знать не мог. Получив задаток на закупку материалов, засопел радостно и заверил, что к моменту, когда стапель освободится, все будет приготовлено.

Деньги я взял у ростовщика-венецианца, поскольку у него был самый низкий процент. Сильно расстроил Агостино Градениго, который уже решил, что я сгинул без вести. Он предлагал шесть с половиной процентов, если оставлю вклад, и очень огорчился, когда услышал, что жадные иудеи отстегивают мне на процент больше.

— Я бы ни за что не доверил свои деньги иноверцу! — патетично воскликнул он. — Сбежит с твоими деньгами к сарацинам — и ищи-свищи!

Поверил бы ему, если бы не знал, что европейские дельцы запросто мутят и с иудеями, и с мусульманами, не говоря уже о православных, и ничего не боятся. Как я узнал, этот сектор финансовых услуг очень узок. Все повязаны. Кинешь один раз — вылетишь из него в лучшем случае живым, потому что подорвешь репутацию соплеменников, и они позаботятся, чтобы такое больше не случилось.

— У меня фирман от Саладина на свободный проезд и безналоговую торговлю на подвластных ему территориях, и иудеи-ростовщики это знают. Они на мне заработают больше, не обворовывая, — похвастался я.

— За что такая честь? — поинтересовался ростовщик.

— Отряд под моим командованием помог Саладину выиграть два важных сражения с эмиром Мосула, — выдал я правдоподобную версию.

О том, что в этих сражениях принимал участие отряд из Акры и взял большую добычу, уже знает весь город. Многие из моих бывших подчиненных по возвращению прикупили себе дома и земельную собственность, вложились в торговлю или отдали деньги в рост.

— Так ты теперь можешь без опаски поехать с нашими товарами к сарацинам, продать там без пошлин и налогов, закупиться у них и вернуться? — быстро сделал вывод Агостино Градениго.

— Да, — подтвердил я. — Если эти товары будут считаться моими, а за это придется хорошо заплатить.

— Я поговорю со своими деловыми партнерами. Уверен, у нас будет к тебе интересное предложение, — пообещал он.

Агостино Градениго таки поговорил. На следующее утро ко мне домой наведался его слуга и передал приглашение отужинать вместе с ним и его друзьями. Я согласился. У венецианцев в будущем будет очень хорошая кухня. Позаимствуют многое у византийцев, ассирийцев, арабов. Да и от римлян какое-никакое наследие останется.

Жил он в двухэтажном доме. Я бы назвал его усеченным вариантом римского домуса. Атриум сохранился и стал шире за счет перистиля, который исчез. То есть теперь всего один двор, к которому проходишь через помещение слуги-привратника. Комнаты стали больше, обзавелись дверьми. Триклиний превратился в столовую с деревянным прямоугольным столом, по четыре стороны которого стояли стулья с высокими спинками и темно-коричневыми кожаными сиденьями, набитыми конским волосом. Свет попадал через высокое окно с деревянной рамой с небольшими прямоугольными стеклами. Верхние были разноцветными, образовывали узор, а нижние почти прозрачными. В общем, днем в комнате можно было хорошо видеть лица сотрапезников. Собралось их шестеро.

Хозяин, обладатель длинного крючковатого носа и короткой ухоженной бороденки, облаченный в оранжевую камизу, темно-красную котту и коричневые шоссы с гульфиком, располагался во главе стола и по три гостя с каждой длинной стороны. Меня посадили первым справа. Я ведь рыцарь, а всех итальянцев и сицилийцев считают торгашами, независимо от происхождения и богатства. Можно, конечно, встретить уроженца Апеннинского полуострова, которого посвятил в рыцари французский, английский или испанский, но это исключение, подтверждающее правило. Мусульманин Салах ад-Дин тоже ведь рыцарь.

Напротив меня сидел Якопо Тьеполо — лидер венецианской общины в Акре. Ему за пятьдесят. Кучерявые волосы на голове седые процентов на девяносто, а усы и борода — на две трети. На коротких толстых пальцах — указательном, среднем и безымянном — правой руки три золотых перстня с бирюзой, а на среднем левой — массивная золотая печатка с выступающим серебряным рогом на щите. Одет в льняную белую нижнюю тунику с длинными узкими рукавами и сверху темно-зеленая из тонкой шерсти с широкими и по локоть и черные шоссы без гульфика. Обут в коричневое кожаное подобие пуленов с короткими носаками, немного загнутыми вверх, чтобы не цеплялись за камни мостовой. Для венецианца слишком спокоен и неразговорчив. Даже жестикулирует как бы через силу. Мои сотрапезники, когда надо было высказаться по важному вопросу, сперва смотрели на него и, если молчал, озвучивали собственное мнение. Якопо Тьеполо делал вид, что я ему безразличен и при этом не упускал ничего: как ем, пью, какую еду и питье предпочитаю, как пользуюсь маленьким полотенцем-салфеткой, ложкой, ножом и, что не удивительно, серебряной вилкой, принесенной с собой в кожаном чехольчике. Пока что такого столового прибора нет.

— Ты левша? — спросил он, понаблюдав, как я управляюсь с толстым куском запеченной свинины.

— Нет, — ответил я. — Главная нагрузка на нож, который в правой руке.

— Надо же, а я подумал, что наоборот! — искренне удивился он.

— Точно так же все будут думать, что главный я, если, конечно, договоримся, — привел я сравнение.

— Думаю, договоримся, — сказал он. — Мы собирались дождаться здесь сарацинских купцов и обменяться с ними товарами, но раз появилась такая возможность, сделаем это в Дамаске, где на наши товары цены выше и на их — ниже.

— Если недолго. Когда освободится стапель Ясира Битмалхуда, я займусь постройкой своего корабля, — предупредил я.

— Нам самим не резон затягивать. Наши галеры должны вернуться домой по хорошей погоде, — сообщил Якопо Тьеполо. — До Дамаска неделя пути, обратно столько же и недели две там на торг. Постараемся управиться за месяц. Устраивает тебя такой срок?

— Вполне, — согласился я. — Даже можно добавить неделю-две. Стапель раньше вряд ли освободится.

— Он строит галеру для нас, так что закончит, когда надо будет, — улыбнувшись, поставил в известность Агостино Градениго.

После трапезы я показал им фирман Саладина, объяснил его силу. Обычно европейские купцы боятся соваться на подвластные мусульманам территории потому, что ситуация сейчас шаткая, война может начаться в любой момент, и тогда весь товар будет конфискован. Да еще сам окажешься заложником, заплатишь за свободу большой выкуп. Поэтому торг ведут или те, у кого договорено на обеих сторонах, или в приграничных городах малыми партиями, чтобы, скинув товар, по-быстрому смотаться оттуда, а это совершенно другие деньги. Я мог обеспечить первый вариант. Именно это и заинтересовало венецианцев.

Мы обговорили условия сотрудничества. Я собирался вложить свои деньги и заработать на них, но оказалось, что у моим компаньонам свои некуда девать. Мне заплатят, как командиру охранников, которых наберу сам, и половину от налогов, на которых сэкономят. Поскольку товары повезут дорогие и много, сумма обещала быть приличной. Даже боялся сглазить.