Дорогу от берега моря до Дамаска я скоро буду знать не хуже, чем улицы Акры. Уже столько раз ездил по ней в разные эпохи. Большие участки ее обустроены римлянами — нацией сутяг и дорожных строителей. Я знаю, какой из семи участков пути мы одолеем быстро, а на каком запоздаем, поэтому лучше выехать с постоялого двора пораньше, где надо опасаться засады, а где можно расслабиться, где взять больше воды, а где продуктов… Караван большой, из нескольких десятков арб и более сотни мулов и ослов. Венецианцы собрали почти весь гужевой и вьючный транспорт с прилегающих к Акре районов. Оплату пообещали выше рынка, поэтому быстро набрали желающих подзаработать в конце торгового сезона. С наступлением холодов грузоперевозки сильно просядут. Караван охраняет отряд из двухсот сержантов, вместе с которыми воевал под флагом Салаха ад-Дина. Я доверяю им, они мне. Сержантам надоело сидеть без дела, с удовольствием откликнулись на предложение венецианцев. Работа нехлопотная, платят и кормят хорошо. За месяц поднимут столько, что благоразумным хватит на всю зиму, а остальным на пару дней.

Первый мусульманский таможенный пост был в Панеаде. Руководил им круглолицый узкоглазый плосконосый тюрок. Само собой, читать он не умел, но как выглядит печать правителя имел представление. С одной стороны пропустить такой большой караван, не содрав с него ни дирхема, не позволяла жадность, а с другой похерить фирман не давал страх остаться без должности и даже без головы.

— Салах ад-Дин наградил меня за победы над его врагами возле Хамы и Халеба, — проинформировал я на тюркском языке и спросил: — Ты участвовал в этих сражениях?

— Только возле Халеба, — ответил он.

— Что-то не припомню тебя, — наехал я.

— А я тебя помню. Видел, как ты выходил с добычей из шатра мосульского эмира, — сказал он.

— Точно, было такое! — улыбнувшись ему, как другу и соратнику, подтвердил я.

Начальник таможни заулыбался в ответ.

— Значит так, если у тебя еще остались сомнения, я буду на постоялом дворе. Приезжай туда с писцом эмира Панеады. Он прочитает, переведет тебе, чтобы ты понял, что я не обманщик, и доложит своему руководителю. Эмиру ведь тоже придется отвечать головой, если будет нарушен фирман повелителя, — разъяснил я на тюркском языке.

Никто не приехал. Венецианские купцы облегченно выдохнули. Больше всего за раз с них сдирали именно на границе. В Дамаске пришлось бы заплатить не меньше, но там было бы разбито на части.

До будущей столицы Сирии нас не беспокоили, а там меня помнили. Доспехи у меня приметные. Мог бы знатную кольчугу купить, но нет, воюю в кожаных. Говорю, что они меньше весят и не так трут, как железные. Это добавляет мне удали в глазах аборигенов. Здесь еще не забыли, что я фаворит султана, поэтому никто не удивился, ознакомившись с фирманом и с грустью осознав, что так много денег пройдет мимо. Все прекрасно понимали, что товар не мой, но правитель решил таким способом наградить отличившегося подданного за счет других, не проявивших такого же рвения и радения.

Я приходил на огромный городской базар, многолюдный, шумный, пестрый, и, расположившись под навесом, изображал хозяина товара — играл в нарды, трепался, потягивал разведенное водой, белое, кислое вино, хорошо утоляющее жажду, хотя особой нужды в этом не было, потому что уже не жарко. Время от времени выступал в роли переводчика. У венецианцев были свои из аборигенов, но они владели итальянским или французским и арамейским и немного арабским и/или тюркским. Я хорошо владел всеми этими языками и еще греческим, фарси, ивритом, египетским.

Время от времени ко мне обращались другие купцы с просьбой помочь с переводом, иначе пришлось бы подыскивать трех-четырех, и деловые переговоры превращались бы в игру «Испорченный телефон». Денег за такую услугу я не брал, но все знали, что люблю сладости и свежие фрукты, арбузы, дыни, и благодарили, как умели. Порой приносили так много, что большая часть доставалась охранникам из моего отряда.

Венецианские купцы не уложились в две недели, задержались еще на восемь дней. Цены в Дамаске на европейские товары были намного выше, а азиатские ниже, чем в Акре или Иерусалиме. Вот купцы и вошли в раж, как акулы, ворвавшиеся в огромный косяк рыб. Хотелось ухватить сразу всё, а в итоге метались бестолку. Со временем поостыли, взялись за ум и дело. Распродали привезенное, накупили местных товаров. Точнее, Дамаск был перевалочной базой. В него свозились товары из Китая, Индии, Персии, Аравийского полуострова, Месопотамии, Армении… Заезжие купцы находили здесь покупателей и продавцов, заодно обогащая местную власть и горожан. Впрочем, с нас ничего не поимели, если не считать расходы на оплату постоялого двора, питание, фураж и услуги проституток обоего пола. По вечерам постоялый двор превращался чуть ли не в публичный дом. В Акре венецианские купцы и мои охранники были намного скромнее. За границей можно вести себя, как хочешь.

Обратно отправились, нагруженными до упора. Даже арендовали в Дамаске одиннадцать верблюдов, чтобы вывезти все накупленное. Обратный путь дался легче. Больше никто к нам не приставал. Проблемы начались на территории Иерусалимского королевства, где с купцов содрали нехилые налоги за ввоз импортных товаров. Привыкшие за последний месяц с небольшим никому ничего не платить, венецианцы были шокированы жадностью и наглостью таможенников-христиан. Их обобрали еще раз, когда вывозили эти же товары на галерах. То, что груз был транзитный, не сработало.

Это были не мои проблемы. Свою часть договора я выполнил четко и получил почти тысячу двести золотых динаров. Эти деньги малость изменили план строительства шхуны. Решил сделать ее немного больше. К моменту возвращения каравана в Акру стапель еще не освободился. Пришлось подождать шесть дней, в течение которых я подкорректировал чертежи.

Двадцать шестого октября, в среду, заложили двадцатичетырехметровый, состоявший из двух частей, тисовый киль нового судна. Будет оно шириной пять метров и тридцать сантиметров, то есть соотношение четыре с половиной к одному, что должно хорошо повлиять на скоростные качества. Осадку предполагаю около двух метров восьмидесяти сантиметров, а грузоподъемность — тонн сто пятьдесят или немного больше. Смотря, сколько и какого балласта заложим. Чугунных чушек здесь нет. Да и стоили бы они фантастические деньги. Придется использовать базальт, который изредка попадается в горах, сложенных в основном из известняка. Я уже заказал аборигенам двести пятьдесят аусаков (немногим более шестнадцати тонн) камней. Когда уведомил Ясира Битмалхуда, что они будут уложены в нижней части корпуса судна, корабела чуть не хватила кондрашка.

— Если не хочешь слушать советы опытного кораблестроителя, делай, что хочешь. Это твои деньги, твой неф. Я буду только помогать. Так что меня потом ни в чем не обвиняй, — решил он.

— Ни одно из построенных тобой судов не затонуло? — спросил я.

— Были и такие, — неохотно выдал он. — Как же без этого⁈

— А ковчег, выдержавший всемирный потоп, построил любитель, — напомнил я и предупредил насмешливо: — Так что потом не хвастайся, что это ты сделал мое судно.

Это будет двухмачтовая гафельно-марсельная шхуна. То есть главные паруса — косые четырехугольные трисели, но на фок-мачте в придачу прямой марсель, чтобы судно меньше рыскало при попутном ветре. Грот-мачта сдвинута к корме, чтобы карнаги-штаг, соединяющий мачты, шел немного вверх и не мешал гафелю фок-мачты. Вдобавок на ней можно будет ставить прямоугольный брифок при попутном ветре, превращая шхуну в бригантину. Судно будет разделено водонепроницаемыми переборками на четыре части: носовая с кубриком экипажа и кладовыми с запасными парусами и канатами, два трюма и кормовая с каютами командиров и продуктовыми кладовыми. Шесть якорей сделал по типу Холла из камня с деревянными штоками. Сейчас они расходный материал, теряются часто. Такие удобнее поднимать и крепить на судне. Большой якорь-кошку сейчас отлить или выковать не способны. Я мог бы, но не хочу вкладываться. Это долго и дорого. Не для единичной акции.

Работа продвигалась медленнее, чем мне хотелось. Приходилось многое объяснять рабочим. Они не привередничали, не стояли упрямо на своем, а просто плохо понимали, чего от них хочу. Этим сильно отличались от своих коллег, которые работали в расположенном неподалеку Соре шестнадцать веков назад. У тех был практически нулевой уровень знаний, а этих приходилось переучивать, заставляя забыть, что одолели раньше. Со временем мы притерлись, начали лучше понимать друг друга, и работа пошла быстрее.

Во второй половине ноября до Акры добралось известие, что Салах ад-Дин вторгся в Иерусалимское королевство. Причиной послужили налеты Рено де Шатильона, сеньора Трансиордании, на купеческие караваны и паломников, идущих в Мекку и Медину по старой римской дороге. Это тот самый проходимец, который подбивал меня захватить для него Хаму, простой рыцарь из города Шатильон, который сумел охмурить Констанцию де Пуатье, вдову правителя Антиохии, и стать вдруг князем. Потом отмотал шестнадцать лет в плену. Пока сидел, жена умерла, титул перешел к ее сыну. В прошлом году Рено де Шатильона выпустили из тюрьмы Халеба в обмен на атаки крестоносцев под командованием Раймунда, графа Триполи, на Хомс, чтобы отвлечь Салаха ад-Дина. В Антиохии бывшего князя не ждали. Тогда альфонс еще раз удачно женился на Этьенетте, вдове убитого мной Миля де Планси, сеньора Трансиордании, и объявил себя независимым правителем. Сеньория находилась за рекой Иордан, откуда и произошло ее название, и не имела четких границ на севере и востоке, где была пустыня. Жили там кочевники-бедуины, но имелось несколько городов, через которые проходила римская дорога из Дамаска к Красному морю и, как следствие, караванные пути. Рено де Шатильон считал эти земли своими, грабил мусульманские караваны и убивал паломников только за то, что они мусульмане.

В то время между Балдуином, королем Иерусалимским, и Салахом ад-Дином действовал мирный договор. Султан считал нападения на своих подданных преступными деяниями и требовал прекратить их. Юный король пытался угомонить Рено де Шатильона, но тот посылал его чисто конкретно, считая себя таким же королем, разве что подвластная территория меньше. Салах ад-Дин сделал вывод, что Балдуин играет с ним в дурачки, не желает приструнить обнаглевшего вассала, и напал на южную часть Иерусалимского королевства. Это был грабительский рейд. Мол, как вы соблюдаете мирный договор, так и мы.

Надо отдать должное Балдуину Иерусалимскому, шестнадцатилетнему юноше, страдающему проказой, который не стал ждать, когда соберутся по его призыву вассалы, а с небольшим отрядом проскочил в Аскалон (Ашкелон) и сел там в осаде. Теперь все его подданные обязаны спасать своего сеньора.

В Акре тоже началась движуха. Тамплиеры и госпитальеры сзывали воинов, чтобы выступить на помощь королю. К ним примыкали светские рыцари и сержанты, каждый к тем, кто ему ближе. Позвали и меня. Я отказался, потому что не мог оставить строительство корабля надолго. Без меня сварганят неф, медленный и неповоротливый. К тому же, я не вассал иерусалимского короля, ничем не обязан ему.

Поход был коротким. Салах ад-Дин решил, что франки испугались его большой армии и попрятались по крепостям, поэтому осадил небольшими отрядами сразу несколько городов, а остальное войско разослал в разные стороны для грабежа. На этом его и подловили. Крестоносцы отогнали отряд, осаждавший Ашкелон, объединились с отрядом своего короля, узнали, где находится ставка Салах ад-Дина и ударили по ней. Охраняла султана состояла из тысячи гвардейцев, около тысячи мамлюков и немного пехоты. У крестоносцев только рыцарей было около тысячи. Плюс пара тысяч сержантов и три с лишним тысячи пехотинцев. Сражение продолжалось недолго. Конница крестоносцев с ходу налетела на неготовый к бою лагерь. Сопротивление оказали только мамлюки. Гвардия охраняла султана, то есть удрала вместе с ним. После чего и остальные отряды мусульман ускоренно ретировались с вражеской территории, увозя богатую добычу.

Вот так вот запросто большая армия под командованием самоуверенного полководца была из страны изгнана маленькой под командованием толкового, причем с минимальными потерями среди своих, что для нее очень важно. Молодой король Балдуин получил белую метку на правление. Подданные поняли, что удача с ним, поверили в него. Она любит обреченных. Из-за проказы, которая у иерусалимского короля появилась еще в отрочестве, жить ему осталось недолго. Если то существование, что он ведет, можно назвать жизнью.