Поняв, что его бросили, Томпсон плакал от боли и бессилия. Он был в отчаянии — прибор спутниковой связи оказался разбит случайной пулей, и помощи ждать не приходилось — никто не знал, что он, в попытке исправить допущенную ошибку, покинул Гадамес и отправился в эту пустыню.

Полковник с трудом доковылял до неподвижно замершего джипа, и тут силы покинули его. Опустившись на колени, он заполз в тень автомобиля и, упав на спину, принялся ждать прихода неминуемой смерти. Впрочем, в глубине души, на самых ее задворках, Томпсон не распрощался с жизнью, но максимум его мечтаний простирался от «не заметят, уйдут» до «сдаться на милость победителя», то есть русских. Звук шагов заставил его напрячься, в попытке защититься он потянулся к оружию, но того не оказалось на месте. Он даже не помнил, когда выронил из рук свой пистолет. Шаги приближались. «Русские, это русские, скажу, кто я, они не тронут, они не тронут, живой я важнее, ценнее мертвого…» — хаотично замелькали мысли, но тут он увидел идущего и буквально обомлел от тяжкой, прямо-таки свинцовой волны безумного страха. Приближающийся человек не мог быть русским, в этом Томпсон был совершенно уверен. Надежды на спасение таяли. Следовало что-то срочно предпринять, что-то придумать. Еще никогда мозг полковника не работал с такой невероятной быстротой и ясностью. Но когда над головой возникла чужая тень, Томпсону нашлось что сказать. Боясь выдать свои действия другим окружающим, полковник поднял вверх правую руку, сложил три пальца в щепоть и выразительно потер большим пальцем два других. Его жест поняли — подошедший туарег склонился, и по тому, как алчно заблестели его глаза, полковник понял — рыбка клюнула. И тогда он быстро-быстро начал излагать вслух только что сформированные мысли-фразы. Туарег слушал молча. Когда же Томпсон замолчал, тот направил в его сторону пистолет и… Полковник невольно зажмурился. Раздался выстрел. Пуля прошла совсем рядом. Ударившие в лицо песчинки означали только одно — сделанное предложение принято. Теперь оставалось ждать и надеяться на чью-либо помощь.

— Тебя заберет мой человек, — одними губами сообщил туарег и выпрямился, чтобы покинуть раненого, но прежде чем уйти, он оттянул платок и смачно плюнул на грудь полковника и лишь после развернулся и пошел прочь.

«Ах ты, тварь! — мысленно зашипел оскорбленный Томпсон. — Да как ты, дикарь немытый, посмел?! Как? Я тебе припомню, я тебе еще дам понять, кто я такой и можно ли сметь… Нанести такое оскорбление! И кому? Мне! Ты, тварь, умоешься кровью, умоешься!» — в бешенстве полковник даже забыл о разливающейся по ноге боли. Все его недавние страхи улетучились, он жаждал действий, жаждал реванша и мщения, но, увы, сейчас ему оставалось только лежать, изображая из себя мертвого, и ждать, когда русские покинут это столь неудачное для него место.

Кажется, он даже уснул или провалился в беспамятство?! Во всяком случае, из полузабытья его вывел чужой скрипучий голос.

— Очнись, господин. Господин, очнись!

Полковник, пошевелившись, почувствовал боль в ноге, открыл глаза и только тогда понял: это не сон. Над ним стоял человек в одеждах туарега. Но этот факт не произвел на полковника никакого впечатления. Всем его существом завладела жажда. Ужасно хотелось пить. Пересохшее горло саднило, голова раскалывалась болью и шла кругом.

Увидев, что глаза полковника открылись, подошедший снял с пояса и, отвинтив пробку, приложил к губам Томпсона флягу с теплой, практически горячей водой. Предлагать дважды не пришлось — полковник, ухватив флягу своей рукой, жадно прилип к горлышку. А отдавший флягу туарег, присев на корточки, занялся раненой ногой полковника.

Томпсон перестал пить, только когда фляга опустела полностью. К этому моменту туарег помазал рану какой-то мазью и принялся бинтовать. Боли в ноге полковник почему-то почти не чувствовал, и хотя тело ощущало бесконечную слабость, в душе веселились и прыгали радостные чертики. Он жив, жив, он будет жить, и пусть его так хорошо спланированная операция потерпела крах, пусть! Но он ранен в бою, и никто не посмеет упрекнуть его в провале. И новая мысль: «Как мне невероятно повезло: я не истек кровью, не выдал себя ни стоном, ни движением, никто из русских не обратил внимания на убитого американца. Даже странно, никто не подошел, не досмотрел».

Томпсон рассуждал подобным образом до тех пор, пока столь добрый незнакомец не закончил возиться с бинтом и не взглянул полковнику глаза в глаза, вырвав его из цепи размышлений.

То, что спаситель Томпсона далеко не мальчик, стало понятно не только по старчески скрипучему голосу — вокруг глаз и по всей видимой части лица залегли, расползлись глубокие морщины.

Туарег какое-то время изучал полковника, затем отвел взгляд и заговорил:

— Эфенди, мне велено отвезти вас в Триполи, — сообщил он.

— Триполи? — переспросил полковник, как бы сомневаясь в правильности сказанного.

— Да, господин, в Триполи. Мне сказали, ты обещал много денег?!

— Да, да, — поспешно закивал полковник, — много, много долларов.

— Это хорошо. Я буду при тебе. Как только получу часть обещанного, передам сообщение своему… — говоривший замялся, — боссу. И он привезет тебе ракеты.

— Что? — воскликнул Томпсон, не в силах поверить в удачу, на которую он, признаться, уже и не рассчитывал.

— Держите деньги наготове, — полковнику почудилось, что туарег хитро улыбнулся и, шагнув в сторону, начал удаляться. Новый приступ страха сковал было уже совсем поверившего в спасение Томпсона.

— Эй, эй, куда? — закричал он, но удаляющийся старик ничего не ответил, только скрипел песок под подошвами его ботинок. Полковник заскрежетал зубами и, опустив голову затылком на песок, закрыл глаза — новый страх — погибнуть от жажды, завладел его чувствами. Мучаясь от бессилия, он и не заметил, когда заснул вновь.

Скрип тормозов привел полковника в чувство.

— Эфенди, сам идти сможешь? — участливо поинтересовался туарег, впрочем, не спеша приходить американцу на помощь.

— Да, — уверенно заявил полковник, отчего-то все сильнее и сильнее злясь на своих спасителей.

Дорога в город запомнилась полковнику Томпсону как череда сменяющих друг друга картин — сна и яви, а еще горячий встречный ветер, несущий в лицо хрустящую на зубах пыль. Путь казался бесконечным, а еще непривычное отсутствие всякой связи. Только в пригородах Триполи полковник смог войти в контакт с командованием флота, после чего ему была незамедлительно оказана всесторонняя помощь.

Ранение оказалось не таким и серьезным — уже через три дня, обзаведясь элегантной тросточкой, полковник Томпсон отправился претворять в жизнь очередной эпизод задуманной операции. Гибель российской спецгруппы он уже успел приписать собственным заслугам.