Подполковник Черныш успел зашвырнуть гранату за порог второго дома прежде, чем террористы опомнились и повели ответный огонь.

— Прикрой! — Маркитанов бросился по узкому проулку, выстрелил в набежавшего боевика, прянул вправо, упал, ведя огонь по окну, из которого по ним только что ударила пулеметная очередь.

— Пошел, пошел! — поторопил замешкавшегося подполковника. Тот сорвался с места, перебежал и, тяжело дыша, присел неподалеку и начал стрелять.

— Иду! — рявкнул Маркитанов, вскочил, в прыжке преодолел простреливаемое пространство и оказался в «мертвой зоне» — под прикрытием стены очередного здания. Собрался с духом, выглянул из-за угла и открыл частый одиночный огонь.

— Горю, — доложился подполковник, давая знать Маркитанову о своем опустевшем магазине. Через секунду щелкнул затвор и у Маркитанова. Он зло выругался, но не из-за опустевшего магазина: до здания, из которого по ним велся пулеметный огонь, оставалось еще метров тридцать открытого пространства.

— Дальше как? Положат! — прапорщик прижался спиной к стене, быстро меняя магазин и в ожидании неприятностей бросая взгляды по сторонам.

— Прямо не пройти, — Черныш согласился с подчиненным. Достать же пулеметчика в обоюдной перестрелке не получилось, а вот одна из пулеметных пуль едва не продырявила подполковника — но, по счастью, лишь пробила рубаху и улетела дальше.

— Может, его, гада, Бурмистров с Ерохиным достанут? — с надеждой помянул снайперов прапорщик.

— Вряд ли, могли бы — уже б достали, — засомневался подполковник и для пущей убедительности обосновал: — Ракурс не тот.

— Угу, — угрюмо согласился Маркитанов.

— Сейчас бы подствольник или гранатомет, и гранату туда, — мечтательно вздохнул Черныш.

— Точно, гранату, — встрепенулся прапорщик, — туда же можно гранату запулить!

— Запулить, говоришь? — подполковник хмыкнул. — Ты то окошко видел? Тут олимпийским чемпионом нужно быть — по точности.

— Точно, по точности, — скаламбурил Маркитанов, — сейчас мы это и проверим. Прикроете?

— Вениаминыч, ты чего, совсем сдурел?!

— Типа того, — охотно согласился прапорщик. — Но не сидеть же здесь до морковкина заговенья?

— Хорошо, работаем, — не стал спорить подполковник, внезапно решивший, что стоит попробовать. — Как только открою огонь, швыряй! — потребовал он, и прапорщик согласно кивнул.

— Готов? — секунду спустя поинтересовался Черныш.

— Почти… — Маркитанов приставил автомат к стене.

— Готов?! — в голосе подполковника послышалось легкое нетерпение.

— Да.

— Не подставься. Начали! — Анатолий Анатольевич высунулся и открыл непрерывный огонь по окну, из которого постреливал неугомонный пулеметчик. Маркитанов, отпрянув от стены, шагнул в сторону, с замахом откинулся назад и резко выпрямился.

— Ха! — С выдохом граната устремилась к противоположному зданию. К удивлению подполковника, описав широкую дугу, РГД-5 влетела в злополучное окошко. Глухо ухнуло. Из окна повалил дым.

— О, черт! — выругавшись, Черныш рванул вперед, со скоростью чемпиона мира в спринте преодолел открытое пространство, с ударом плеча влетел в дверь, и в падении, сквозь оседающую пыль, увидев размытую тень, дважды выстрелил. Короткий вскрик и падение чьего-то тела. Движение на лестнице, ведущей вверх, — выстрел, и по ступеням вслед за падающим автоматом скатился хрипящий боевик. Подполковник вскочил на ноги, выдернул из кобуры пистолет, закинул автомат за спину и взлетел по лестнице на второй этаж. В соседнем здании прозвучал взрыв, затем одна за другой треснули автоматные очереди.

«Вениаминыч…» — мелькнуло в глубине подсознания, и подполковник вбежал на второй этаж. В первой комнате никого, во второй добил зашевелившегося пулеметчика, пинком отбросил в сторону оказавшийся на пути пулемет и поспешил в следующую комнату. Там было пусто. Вернувшись назад, «скатился» по лестнице, заметил в полутьме угла еще одну дверь — пнул ее ногой и отпрянул в сторону. Как оказалось, вовремя — из глубины помещения хлестанула очередь, следом еще одна и еще. Подполковник ушел в нижнюю позицию и, вытянув вперед руку, выстрелил. Промахнулся. Прячущийся в комнате неизвестный разразился еще одной очередью. И тоже промазал. Пули со шлепком ушли в глиняную стену.

— Чтоб тебя! — Черныш скорее услышал, чем увидел, как щелкнул отстегиваемый магазин, и одним прыжком оказавшись рядом с противником, ткнул пистолетом тому под кадык и выстрелил. Брызнуло. Ноги застреленного автоматчика резко подогнулись в коленях, и он повалился вбок, судорожно дернулся всем телом и, раскидывая руки, завалился на спину, семеня ногами. Подполковник машинально махнул рукавом по лицу, стирая мелкие влажные капли, и, развернувшись, поспешил к выходу. Дом был зачищен.

Маркитанов сорвался на бег следом за Анатолием Анатольевичем, но устремился не в здание с пулеметной точкой, а к рядом стоящему строению. По нему выстрелили, но пули, не задев тела, взбили песок под его ногами и ушли на рикошет. В то же мгновение прапорщику показалось, что он услышал, как по стене, за которой засел только что стрелявший, прошлась пулеметная очередь. Оседающая по стене пыль подтвердила его догадку. «Спасибо! Молодец! Прикрыл», — отозвался прапорщик о работавшем с бархана пулеметчике, и в следующий момент оказался в слепой зоне противника. Не мешкая, вытащил из разгрузки гранату, выдернул чеку и, изловчившись, отправил ее в ближайшее окно. Шагнул к двери, ударил ногой — та оказалась заперта, дал очередь, сбивая запор. Рванула граната. Маркитанов выбил дверь и с приседом шагнул в помещение. Стреляя, повел ствол веером, щедро разбрасывая пули. Напрасно — в прихожей никого не было. Не желая зря рисковать, сменил магазин, хотя в нем еще оставалось несколько патронов, вбежал в комнату, куда упала граната, скользнул взглядом, на полу валялись два трупа, краем глаза заметил движение сбоку и инстинктивно отмахнулся, прикладом автомата удачно выбив из руки террориста занесенный для удара нож. От боли бандит вскрикнул, но не отпрянул, а бросился вперед, обхватывая Маркитанова руками и на манер зомби пытаясь дотянуться до его шеи зубами. Прапорщик резко присел, освобождаясь от захвата, провернулся на пятке, ускользая в сторону и, ткнув нападавшего стволом в бок, выстрелил. Пуля прошла снизу вверх от печени до сердца. Боевик упал. Не отвлекаясь на умирающего, Маркитанов огляделся — живых врагов в помещении больше не наблюдалось. Сплюнув вязкую, наполненную пылью слюну, прапорщик скользнул в смежную комнату. В ней находились пара столов и газовая плита, шкаф и голые стены. Развернувшись, пошел к выходу.

— Вениаминыч, что у тебя? — рация донесла голос подполковника Черныша, он требовал отчета.

— Чисто, — заканчивая осмотр здания, устало отозвался Маркитанов.

Бой близился к финалу. Идигер, продолжавший находиться под днищем машины, вновь потянулся к радиостанции.

— Убери одного, — быстро скомандовал он.

— А двух? — прозвучало встречное предложение.

— Опасно — могут заметить, — предостерег Идигер своего собеседника и, завершая разговор, напутствовал: — Будь осторожен.

Ответа не последовало.

Устало вздохнув, подполковник Черныш присел прямо на песок и, опершись о стену, нажал тагненту радиостанции.

— «Черный» — «Санычу», «Черный» — «Санычу», прием.

— На приеме, — донеслось едва слышное.

— Мы закончили, — сообщил подполковник. — Как у тебя обстановка? Прием.

— У меня «двухсотый», — отозвались с другой стороны оазиса.

— … — ругнулся подполковник, спрашивать, кто убитый, глупо, исправлять неисправимое поздно, следовало подумать о выполнении задачи. — Изделия обнаружил?

— Нет, — лаконично ответил Ивлев.

— Понятно. Мы тоже, — сообщил Анатолий Анатольевич. И через мгновение: — Приступаем к поискам. — И следом, обратившись к подгруппе прикрытия: — «Бархан», меня наблюдаешь?

— Да, — отозвался старший сержант Котов.

— Хорошо… — короткая пауза и команда: — «Бархан», продолжай вести наблюдение. Внимательнее, не уверен, что все боевики мертвы. — «Разве что походить, посчитать?» — пронеслось мысленное. — Кто-то может вылезти в самый неподходящий момент. — Высказав данное предположение, подполковник потребовал: — Если что, прикроете.

— Само собой! — отозвался с вершины бархана Котов.

— Вениаминыч, дуй ко мне! — скомандовал Анатолий Анатольевич и, вернувшись в здание, занялся поисками запропастившихся ящиков с ПЗРК.

Искомые контейнеры обнаружились в одной из пристроек. На них наткнулся Ивлев и тут же сообщил об этом подполковнику Чернышу.

— Очень хорошо, — отозвался Анатолий Анатольевич, уже начавший опасаться, что они опоздали и эти переносные зенитно-ракетные комплексы «ушли» на сторону. — Саныч, мы идем к тебе.

— Принял, — Ивлев стоял, склонившись над столь вожделенными переносными зенитно-ракетными комплексами, и рассуждал: стоили эти смертоносные порождения человеческого разума гибели его лучших людей или нет? Для него ответ не был однозначным: да, ПЗРК найдены и будут уничтожены. Возможно, тем самым они спасут много, очень много жизней. Три жизни в обмен на десятки или даже сотни. Хороший размен. Да, это так, но ведь это другие жизни — жизни людей, которых он — майор Ивлев — не знал, не видел и никогда не увидит. Они, эти люди, оставались абстракцией, фикцией, чем-то эфемерным и бесконечно далеким. Собственно, так оно и было: гибель других людей — события еще не случившиеся и лишь теоретически предполагаемые, а рядом реальная, зримая смерть. Смерть — вот она, только протяни руку, и так три раза: смерть, смерть, смерть. И все ради выполнения задачи. И вот ракеты под ногами. Смотреть на причину, побудившую спецназовцев жертвовать своими жизнями, было больно и горько — в конце концов, это он принимал решение по формированию группы, он утверждал ее окончательный состав. Возможно, выбери он других… Впрочем, что себя обманывать? Погибли бы и другие. Кто знает, может, жертв стало бы больше?

Из горьких раздумий ротного вывел голос подошедшего подполковника Черныша.

— Саныч, — громко позвал тот.

— Здесь, — откликнулся майор, резко возвращаясь из рассуждений к реально происходящему. Послышались шаги, в помещение заглянул Маркитанов, а следом и Анатолий Анатольевич. Окинул взглядом помещение, остановился на стоящих друг на друге контейнерах, удовлетворенно кивнув, скомандовал:

— Выносим! — и первым ухватился за контейнер.

Снаружи их ждал молчаливо-задумчивый Идигер Баханги. Увидев выносивших ящики с ПЗРК спецназовцев, он встрепенулся и заговорил, обращаясь к подполковнику:

— Эфенди.

— Да, я весь внимание, — ответил тот.

— Я заберу себе это? — Идигер показал на контейнеры с ПЗРК.

— Нет, — Анатолий Анатольевич отрицательно покачал головой. — Извини, брат, но из твоих рук это может протечь, как оливковое масло, и оказаться там, куда мы его так стремимся не допустить. Прости, но повторюсь: нет.

— Я понимаю, брат, — туарег картинно поднял руки вверх, — на все воля Аллаха, да будет так, — воскликнул он, после чего вызвался помочь донести ПЗРК к машине, в кузове которой лежали остальные переносные зенитно-ракетные комплексы.

— Что станешь делать с ними, эфенди?

— Взорвал бы, — подполковник огляделся по сторонам. — Увы, взрывчатки нет. Сейчас все в кучу сложим, бензин с машин сольем и запалим все к чертовой матери.

— Надо бы Аркадия Петровича похоронить, — Маркитанов едва ли не впервые назвал своего группника по имени отчеству, — а то нехорошо ему на жаре лежать…

— Так и сделаем, — согласился подполковник. — В кузов эту лабуду бросим и погибшим офицером займемся. Придадим земле, тогда костерок и запалим. Вместо салюта ему будет. А салют… — подполковник задумался, — потом как-нибудь. На сегодня выстрелов и без того достаточно было.

Никто и не спорил. Все молчали, слышалось лишь дыхание да звуки шагов по осыпающемуся под подошвами песку. Каждый погрузился в собственные мысли. Маркитанов мечтал о ночной прохладе, подполковник прикидывал текст предстоящего доклада, Идигер настраивался на давно задуманное, майор Ивлев прокручивал в голове последние минуты недавнего боя:

— Прикрой! — крикнул он.

— Держу, — ответил капитан Лобов.

Ивлев рванул вперед, перебегая открытый участок и взбегая по ступенькам большого глинобитного, крайнего в ряду, здания. Майор был уверен, что его прикроют, но автомат Лобова молчал. Ивлев ворвался в здание, длинной очередью пройдясь по первому, находившемуся на пути, помещению, направил ствол на дверь, ведущую в следующую комнату, и только тогда позволил себе оглянуться: капитан Лобов как испарился.

— Аркадий! — крикнул майор. Ответа не последовало. — Аркадий, чтоб тебя! — рявкнул Ивлев, начиная волноваться. От сердца расползлось нехорошее предчувствие. Того, что капитан мог бросить товарища, и в мыслях не было.

— Лобов! — крикнул во всю глотку майор и добавил уже тише: — Твою душу… — в груди захолодало от понимания: капитан либо тяжело, так что не может говорить, ранен, либо… О втором «либо» не хотелось и думать. Надо было бы вернуться, но нельзя, следовало доделать начатое — где-то здесь находился тот, кто ранил (очень хотелось так думать, что это именно так) Лобова. Возможно, капитан истекал кровью, возможно, ему требовалась немедленная помощь, но побежать к нему сейчас равносильно гибели. Глупой, бессмысленной гибели — ни товарища спасти, ни себя сохранить. Осознание этого заставило действовать — больше не раздумывая, майор бросился вперед…

В здании никого не оказалось. Напрасно майор Ивлев тратил время на его зачистку. Поняв это, он поспешил на помощь Лобову.

«Кого-то где-то не заметили, пропустили?» — настороженно озираясь по сторонам, майор быстрыми шагами пересек открытый участок и свернул к укрытию, за которым находился по-прежнему молчавший капитан. Причина молчания стала ясна сразу — Лобов лежал на земле и не подавал никаких признаков жизни. Желто-оранжевый песок рядом с телом окрашен кровью, автомат так и не выпущен из рук, бледное лицо кажется спокойным, глаза закрыты. Прежде чем опуститься на колени рядом с убитым, Ивлев еще раз огляделся по сторонам, но затаившегося стрелка так и не увидел.

Если бы не тревожность обстановки, более внимательный осмотр раны показал бы: либо убитый для чего-то сильно наклонился вперед, либо пуля прилетела вовсе не из этих зданий…

Небрежно, как совершенную безделушку, с грохотом швырнули в кузов последний контейнер. Подполковник сплюнул попавшую в рот пыль и окликнул своего ливийского друга.

— Идигер, мы пойдем нашего товарища похороним, а ты здесь побудь да по сторонам гляди, мало ли какой гад где прячется. Не хотелось бы напороться.

— Хорошо, эфенди, — Идигер похлопал рукой по автомату, — поглядим, присмотрим.

— Тогда мы того, пошли, только шанцевый инструмент найдем, — подполковник повернулся, окидывая взглядом окрестности, — хоть бы заступ какой завалящийся…

Озадаченные новой проблемой спецназовцы разошлись в разные стороны.

Лопаты удалось найти почти сразу — сразу две оказались закреплены к кузову одного из джипов, а большего и не требовалось.

Тело капитана Лобова завернули в лисам, вынесли за ворота, и пока Маркитанов и оба офицера по очереди копали могилу (сухой песок постоянно осыпался, каждый сантиметр вниз давался ценой значительного увеличения размеров копаемого места упокоения). Когда же удалось достичь приемлемой глубины, скорбное сооружение представляло собой эллипс нескольких метров в диаметре.

— Достаточно, — вытирая текущий по лицу пот, решил подполковник и протянул вверх черенок лопаты, — вытягивай!

Маркитанов ухватился за древко и с силой потянул на себя. Черныш, удерживавший лопату с другой стороны, стараясь не вызвать большой осыпи, осторожно вскарабкался вверх и, отойдя от края могилы, устало перевел дух:

— Фу, душновато.

— Жарко, — согласился Маркитанов и показал на завернутое в лисам тело: — Опускаем?

Подполковник Черныш и майор Ивлев одновременно молча кивнули.

Для опускания тела использовали все те же лисамы. Когда же Лобов оказался на дне вырытой ямы, по обычаю бросили по горсти песка и вновь взялись за лопаты. На то, чтобы закопать могилу и разровнять поверхность, времени ушло много меньше, чем на ее откопку. Общая усталость и близость завершения задачи позволили вырваться чувствам, отчетливо проявившимся на лицах спецназовцев. В какой-то момент подполковник даже вознамерился сказать прощальную речь, но быстро одумался. Просто немного помолчали. Наконец майор Ивлев, как бы завершая траурное мероприятие, выдохнул:

— Земля пухом! — поправил на плече автомат и двинулся в направлении ворот.

Со скорбным делом было покончено, теперь следовало покончить с ПЗРК, тем самым завершив специальную миссию.

Пытаясь привести свой внешний вид в порядок, Маркитанов обернул лисамом шею наподобие шарфа, затем, передумав, стянул его и, собрав в комок, попытался засунуть под разгрузку. Но и там держать его оказалось не слишком удобно.

— Вениаминыч, давай намотаю, — предложил ему помощь идущий рядом подполковник.

— Да сам я, — отмахнулся прапорщик и с большой неохотой принялся наматывать туарегский платок, на этот раз как положено — на голову. Глядевший на мучения прапорщика подполковник невольно улыбнулся и неожиданно для самого себя спросил:

— Вениаминыч, слушай, а может, у тебя, если хорошенько посмотреть, где-нибудь тротильчик и завалялся?

— Ну-у-у… — неопределенно промычал Маркитанов.

— Таки есть? — обрадовался подполковник.

— Есть трошки, — в тон подполковнику отозвался Маркитанов, — но тыльки для сэбе.

— А сколько?

— Таки одна, — вздохнул прижимистый замкомгруппы, — двухсотграммовка.

— И все? — разочаровано спросил Черныш.

— И все, — подтвердил прапорщик, — берег на всякий случай.

Подполковник, положив раскрытую ладонь левой руки на лоб, пальцами коснулся висков и несколько раз машинально потер — пошкрябал туда-сюда.

— Маловато будет, — заключил он. — Тогда будем жечь.

К этому моменту они как раз подошли к одному из находившихся в оазисе автомобилей и остановились. Подполковник, заглянув в кузов, увидел там канистру, перегнувшись через борт, достал ее и, убедившись, что она пуста и цела, протянул прапорщику:

— Будь добр, слей бензин, а? — почти попросил он.

— Да без проблем, — Маркитанов безропотно взял протянутую емкость и сделал шаг в сторону бензобака.

— Шланг нужен, — заметил майор Ивлев.

— А, — отмахнулся Маркитанов, присаживаясь в том месте, где располагался бак автомобиля. Открыв канистру, он вытащил из разгрузки нож и, не раздумывая, сильно ударил в нижнюю часть бензобака. Брызнуло, остро запахло бензином, прапорщик быстро подставил горлышко канистры под бьющую струю.

— Тоже вариант, — Ивлев одобрительно покачал головой, соглашаясь с рационализаторством подчиненного.

Когда двадцатилитровая пластмассовая канистра наполнилась более чем на половину, Анатолий Анатольевич дал отмашку:

— Достаточно, — сказал он.

— Кто бы спорил, — согласился прапорщик и отдернул канистру в сторону. Тугая струя бензина ударила в жадно вбирающий ее песок, а Маркитанов закрутил крышку и выпрямился.

— Не люблю на корточках, — буркнул он, — ноги затекают. — И следом: — Идем, что ли?

— Потопали, — совсем не по уставу скомандовал подполковник и кивнул подошедшему Идигеру. — Ты с нами?

— Да-да. Да-да, — поспешно ответил тот, прикрыв ладонью опущенный вниз предохранитель автомата. Но на это никто не обратил внимания. Какие подозрения в кругу друзей?

Усталость и ощущение завершенности какого-либо трудного дела порой выкидывают злую шутку: цель достигнута, враг побежден, работа сделана, можно присесть отдохнуть, расслабиться, закрыв глаза. Почему нет? Противник далеко, кругом свои… Именно такое состояние вдруг овладело подполковником Чернышом, чувство опасности, не раз выручавшее его в бою, видимо, за последние дни изрядно притомившись, молчало. Дурной пример заразителен: глядя на уверенную беспечность подполковника, подобное состояние ощутили и остальные спецназовцы — почему нет? Боевики убиты, сверху их прикрывают свои, осталось совсем ничего: уничтожить оставшиеся ракетные комплексы, и все. Дальше рутина: сесть в машину и рвануть в район эвакуации. А дорога… дорога не представлялась опасной — старый друг подполковника Идигер Баханги знает пустыню как свои пять пальцев, знает все объездные пути и тайные тропы. Машина есть, бензина хватит, а расстояние не столь большое. К тому же их уже должны ждать свои. Скоро разведчики будут на пути к базе. Увы, человек предполагает, а располагают где-то там в небесах…

Идигер, как бы случайно замешкавшись, слегка приотстал от вырвавшихся вперед спецназовцев. Убедившись, что на него никто не смотрит, резко поднес к лицу рацию и негромко скомандовал по-туарегски:

— Кончай!

Почти тут же на бархане прозвучали три быстрых выстрела, спустя секунду еще один, и все стихло.

— Не понял, какого хрена… — подполковник Черныш, резко остановившись, начал разворачиваться. Ивлев, не задумываясь, вскинул автомат и упал, прошитый первыми пулями длинной очереди, которая плавно полоснула вправо, веером охватывая направлявшихся к джипу с ПЗРК разведчиков. Маркитанов, выронив канистру, с одной руки выстрелил, чуть не дотянув в развороте — пуля пробила одежду туарега, но лишь обожгла кожу и улетела прочь. Второго выстрела не последовало — автомат вывалился из ослабевших пальцев и, опережая падающего хозяина, ударился о камни, выстилающие этот участок двора. Подполковник Черныш, силясь понять произошедшее, захрипел, хватаясь за грудь, и, пятясь, стал медленно оседать, наконец, упал, привалившись спиной к спущенному колесу оказавшегося рядом грузовичка. Пальцы правой руки, по-прежнему сжимавшие цевье автомата, скользнули к предохранителю — щелчок и тут же громкий хлопок чужого выстрела. Правая рука подполковника, пробитая прицельно посланной пулей, повисла плетью.

— Больше не надо, — покачал стволом автомата так неожиданно предавший их туарег. Подойдя к Чернышу, он ногой откинул автомат в сторону.

— Почему, брат? — прохрипел Анатолий Анатольевич, и на его губах запузырилась кровавая пена.

— Деньги, брат, — простодушно признался Идигер. — Просто деньги. Расходы растут. Жена, дети, машина. Все требует денег. Времена тяжелые.

Баханги даже не стал прикрываться идеологией, а мог ведь сказать: мол, понимаешь, мы воюем за независимость, за объединение своей Родины, за создание собственной страны. И прочая, прочая, прочая лабуда… Ему это было не нужно, он сказал как есть. К чему ложь перед ликом умирающего?

— Все из-за этих проклятых ПЗРК… — капля крови сползла с подбородка подполковника и, вытянувшись, соскользнула на разгрузку. — Прошу тебя, уничтожь их…

— Зачем портить хорошую вещь? — В глазах Идигера заблестела улыбка. — Она стоят деньги, много денег. Я заберу ракеты, я отвезу их тем, кто заплатит, кто хорошо заплатит. Американцы щедры. Особенно когда вынуждены торговаться.

— Так ты его не убил?! — на лице подполковника отразилось недоумение, смешанное с досадой.

— Зачем стрелять курицу, которая снесет золотые яйца? — отвечая вопросом на вопрос, Идигер Баханги окунулся в воспоминания. Недавние события мелькнули лентой кинохроники, ускоренной в миллионы раз: он медленно шел, он приближался, он подкрадывался к упавшему и брошенному ливийскими солдатами человеку. Человеку, который, согласно наметанному взгляду Идигера, не мог быть ни простым солдатом, ни арабом. Подойдя и едва не касаясь носками ботинок одежд лежавшего, Идигер нагнулся, но не для того, чтобы насладиться мукой, светившейся в глазах врага, а неожиданно для себя повинуясь движению пальцев незнакомого ему человека, человека, раненого, беспомощного, человека, так не похожего на местных уроженцев — рыжеволосого, с нежной бледной кожей, которую еще не успел или не сумел покрыть золотисто-телесный цвет загара. Пальцы незнакомца изображали жест, известный всему миру — мани-мани, что значит: деньги. И Идигер не устоял перед искушением узнать, что ему может предложить этот жалкий америкашка, справедливо рассудив, что убить его он еще успеет. И когда он — туарег Идигер Баханги склонился к раненому, тот поспешно, старясь опередить нож или пулю, зашептал, горячо желая заинтересовать подошедшего:

— Я американец, я американец, я полковник Томпсон. Тебе заплатят, тебе щедро заплатят. Пощади меня! Умоляю! А если ты привезешь в Бенгази оставшиеся ПЗРК, сумма будет огромной. Просто огромной. Бенгази, запомни, Бенгази, — продолжал развивать мысль полковник, словно его прощение было уже делом решенным. — Найди Аманара, у него чайхана на окраине, скажи: прибыл Гость для Друга. Друг — это я, и ты получишь чемодан долларов. Чемодан! — иссушенная ветром и зноем верхняя губа говорившего лопнула, тонкая струйка крови побежала вниз, заливая красным белые искусственные зубы. — Клянусь, столько денег ты еще не видел!

— Я видел много, — наводя пистолет, процедил Идигер, усмехнулся и нажал спусковой крючок. Песок рядом с ухом американца брызнул фонтанчиком, разлетающиеся песчинки больно ударили по щеке полковника, но тот лишь молча сцепил зубы. Поставив оружие на предохранитель, Идигер Баханги выпрямился, вопреки обычаям приспустил платок, скрывающий лицо, и с удовольствием плюнул на лежавшего.

Прошлое мелькнуло и истаяло, вернув в настоящее. А в настоящем: недавний друг — подполковник Черныш — истекал кровью, которую никто не спешил остановить.

— Значит, тот якобы застреленный тобой американец жив… — в голосе звучала только усталость. Ни ненависти, ни негодования. — Теперь ясно, почему так неожиданно поломался второй джип. Да, понимаю… именно на нем вывезли раненого пиндоса.

— Ты проницателен, — обрадовал собеседника Идигер, — но поздно, теперь совсем поздно. Думать следовало вчера, утром, час назад, раньше. Я предлагал отдать ракеты мне, по-хорошему предлагал. Я не желал тебе, лично тебе зла, не желал.

— Идигер, ты разве не понимаешь: ПЗРК — это большая беда. Погибнут люди, много людей! — подполковник Черныш закашлялся и харкнул красным сгустком.

— Что мне до этих людей — русских, американцев? — пожал плечами Идигер.

В груди Анатолия Анатольевича забулькало, кровь почти непрерывной струйкой потекла из уголка рта. Собравшись с силами, он выдохнул:

— Ты сволочной предатель и вор!

— Нет, шалишь, брат! — Идигер рассмеялся. — Кого я предал, брат? Чужаков, продавших мою Родину пиндосам? Хорошо, не продавших — сдавших. Но ведь сдавших же?! Нет? Разве не так? Молчишь?! Помнишь Каддафи? Помнишь?! Разве можно предать предавших? А вор… когда туарег берет что-то чужое — это позор, когда забирает силой — доблесть. Тебе ли этого не знать? Вы кинули мою страну на стол врага, как разменную монету. Но вы даже выгоды от этого не поимели. Вы, как шакалы, ждали куска гнилого мяса от западного господина. Что, дождались? Вас бьют и гонят отовсюду. Скоро в Сирии начнут валить ваши самолеты. Вы вместе со своей страной провалитесь в ваш ад. Туда вам и дорога! А ты… Я не стану тебя добивать, ни из милосердия, ни из злобы. Твоя жизнь в руках и воле Аллаха! — Идигер Баханги знал, этот русский не попросит пощады, но, как и сказал, не стал торопить краткое время уходящей жизни. Русский умрет сам. От потери крови, от жары, от жажды, от тысячи других причин. А ему — Идигеру — надо уходить, забрать ракеты и уходить. Песок не стоит на месте, солнце не будет ждать. С вершины бархана запустили ракету, ее должны увидеть оставшиеся с грузовиками водители. Скоро они будут здесь. А пока Идигер Баханги — аменокаль туарегского племени — спешил перегрузить ракеты в уцелевшую машину террористов и выгнать ее за ворота. Идигер не хотел находиться здесь дольше необходимого.

«Пусть каждый умирает в одиночку…» — подумал он, стараясь больше не встречаться взглядом с испускающим дух русским.

За спиной осыпался песок, но старший сержант Котов и не подумал обернуться — зачем, если спину прикрывали друзья туареги? Грохнуло и почти одновременно обожгло болью взорвавшееся сердце, одежда окрасилась кровью, пальцы левой руки сжались, хватаясь за вдруг ставший жгуче-холодным песок. Еще два выстрела, следом прозвучавших, Котов за сковавшей тело болью не расслышал. Сержант Ерохин умер мгновенно — автоматная пуля раскроила ему череп. Рядовой Бурмистров, получив пулю в спину, все понял. Мелькнула мысль: убить врага, отомстить, развернуться, направить ствол винтовки в лицо тварей, так подло предавших его и товарищей. Но как же тяжело оказалось привычное оружие, как медленно и неподвластно духу тело. Геннадий с трудом, казалось бы, целую вечность, поворачивал свой отяжелевший корпус, едва удерживая винтовку, потянул спуск: грохнуло — выстрел оказался точен — бровь, переносица и кожа на щеке под глазом окрасилось красным, а на месте вражеского зрачка появилась темная точка. Чтобы сделать второй выстрел по второму врагу, сил недостало, Геннадий, не выпуская из рук оружия, упал на жадно пожирающий людскую кровь песок. Больше он ничего не слышал и не чувствовал.