Когда спецназовцы вышли из дома, ветер бушевал вовсю, с силой бил песком в стекла очков и засыпал пылью оставшиеся незащищенными участки кожи лица и рук. Следуя за Идигером, разведчики некоторое время петляли по белому городу, затем вновь оказались в узких улочках окраины и наконец подошли к месту, где их дожидался небольшой караван.

Как показалось Маркитанову, верблюды, несмотря на надетые на их головы противопылевые мешки-маски, заметно нервничали — переступали с ноги на ногу, мотали головами — одним словом, беспокоились. Животные лучше человека чувствуют любые проявления природы, а тут разбушевавшаяся стихия. Верблюды — «корабли пустыни», но даже самые лучшие корабли иногда тонут.

Отправились в дорогу не сразу — какое-то время ушло на то, чтобы приторочить по бокам верблюдов вьюки с оружием и амуницией. Занимались этим несколько местных мужчин. Спецназовцы работали на подхвате: подай, принеси, пойди к черту, не мешай. Когда процедура приторачивания имущества и седлания близилась к завершению, прибыл главный караванщик. Полноватый, но шустрый мужчина неопределенного возраста.

— Амессан, — представил его Идигер, и караванный босс покивал в знак приветствия. Анатолий Анатольевич в свою очередь что-то ответил и приложил руку к сердцу. Что это означало и правильно ли делал подполковник, для Маркитанова так и осталось очередной в его жизни загадкой. Но это его не слишком беспокоило, было бы о чем думать. И никаких эмоций. А вот посадка на корабли пустыни Маркитанова изрядно повеселила: каждому спецназовцу определили верблюда, и когда новоявленные всадники приблизились к ним, погонщики довольно бесцеремонно поставили «корабли» на колени. Первым решился на «подвиг» подполковник Черныш. Он крякнул и легко (похоже, привычно) вспрыгнул на спину своего «скакуна». Попытавшийся повторить его джигитовку Лобов сполз вниз, пробороздив лицом по крупу животного, старший лейтенант Рогожин свалился с верблюда, когда тот начал вставать, и так далее, и в том же духе. Сам же Маркитанов не стал отказываться от помощи погонщика, раз уж та была предложена, и оказался в седле без особых эксцессов. Через какое-то время все наконец-то уселись, и понукаемые погонщиками животные, кряхтя и рыкая, стали подниматься на ноги. Неожиданно Маркитанов почувствовал, как его голова и вцепившиеся в луку руки начали стремительно взлетать вверх (или ему так почудилось?), и лишь мгновение спустя к ним присоединилось все остальное.

Минутой позже караван тронулся в путь, путь скорее угадываемый, чем видимый ведущим караван Амессаном. В другое время он, будучи человеком трезвомыслящим, никогда бы не отважился на подобное, но в этот раз имелось несколько причин для столь безрассудного поступка. Как сказал ему уважаемый аменокаль: «Особый случай».

Само собой разумеется, каждому разведчику дали по хлысту для управления животным, только какой в этом смысл, если верблюды оказались связаны воедино?

Ветер дул с такой силой, что приходилось, удерживаясь за луку седла, прижиматься к спине несчастного животного, вынужденного куда-то идти в такую «не караванную» погоду. Первое время Маркитанов пытался всматриваться в окружающую действительность, но потом, окончательно уверившись в бесполезности этого занятия, принялся тупо пялиться на свои собственные кисти рук, разглядывая, как пыль оседает на волосках, чтобы в следующее мгновение быть сметенной очередным порывом ветра, тут же сыпанувшим на кожу мелкий песок. И так раз за разом. «Уплывая» все дальше и дальше от Гадамеса, прапорщик Маркитанов жалел только об одном, что не побывал в старинной части древнего города. А караван меж тем шел и шел. Так в бесконечном движении прошло несколько часов. Ветер не стихал, а только усиливался. Неожиданно верблюд под прапорщиком встал. Дмитрий качнулся вначале вперед, затем замер и, приподняв голову, понял: весь караван прекратил движение. Через секунду вдоль верблюжьей цепи пробежал явно чем-то обеспокоенный погонщик. Затем из песчаной пелены появились еще два силуэта — прапорщик сразу угадал обоих идущих: впереди вышагивал Анатолий Анатольевич, чуть приотстав от него, семенил Идигер Баханги. Вот они подошли к прапорщику, и подполковник, стараясь перекрыть звуками голоса свист ветра, прокричал:

— Спешиваемся. — И он уже готовился проследовать дальше, но его задержал не удержавшийся от вопроса прапорщик:

— Что случилось, командир?

Ответил остававшийся рядом с подполковником Идигер:

— Караван-баши говорит: Самум совсем небо закрыл, ночь в день приходит, — сообщил он. — Дальше идти нельзя, заблудимся. Погибнем. Здесь переждать следует. Верблюдов уложат, мы меж ними ляжем и ждем.

— Долго? — обращаясь непосредственно к вождю туарегов, спросил Маркитанов.

— Амессан сказал, — Идигер вновь сослался на главного караванщика, — главное — «сердце» ветра переждать. В ночь, говорит, дальше пойдем.

— Короче, спешивайся, кавалерист, — скомандовал Черныш. — Только после того, как слезешь с верблюда, походить и размяться не забудь, иначе потом ходить только в раскоряку будешь, а может, по-любасу будешь, — подбодрив таким образом своего ночного собеседника, Анатолий Анатольевич двинулся дальше.

Несмотря на бушующий ураган, подполковник Черныш приказал выставить охрану. Хотя практического смысла в ней почти не имелось: появление врагов — один шанс на миллион. Даже если бы противник организовал пешую погоню, найти небольшой одиночный караван в этом море песка и пыли не представлялось возможным — пустыня большая, почти одинаковая, для знающего человека вправо-влево возьми, везде дорога. Путь один, а дороги разные, главное — уметь дойти до очередного оазиса.

В сравнении с обжигающим воздухом, песок, на который, сунув под голову свертки с оружием, улеглись разведчики, казался не таким уж и горячим. Укрывшись лисамом, Маркитанов напился водицы и, поудобнее пристроив голову, закрыл глаза. Под тканью дышалось тяжело, к тому же после выпитой воды катил градом пот. Наверное, поэтому, несмотря на усталость и одолевающую сонливость, уснуть, как назло, никак не получалось. Спертый под материей воздух не желал насыщать легкие достаточным количеством кислорода, появилось желание распахнуть лисам и подставить лицо ветру. И только понимание того, что этот внешний воздух отнюдь не свеж, а наполнен миллиардами пылинок, не давало подобному желанию воплотиться в реальность. Прапорщик погрузился в раздумья, точнее, в мечты о скором возвращении домой. А самум продолжал шуметь и забрасывать песком остановившийся в пути караван, под его шумное завывание прапорщик и уснул.

Ему снилась цветущая яблоня. Белые соцветия на фоне серо-коричневых с зеленоватым оттенком ветвей. Почему? Наверное, потому, что из детства Маркитанову больше всего запомнилась именно цветущая яблоня. Ни речка, ни хоккей, в который он мог играть чуть ли не целыми днями, ни школа и школьные друзья, а цветущая яблоня. Он помнил каждую весну, белые с красноватым отливом лепестки цветков, вьющиеся над ними пчелы, гудящие шмели. Может, потому и помнил, что яблоня у них была всего одна? А может, потому, что это самое красивое, что было в весенней природе после долгого зимнего белоснежья? Яблоня… ему снилась яблоня, раскинувшиеся во все стороны разлапистые ветки, покрытые цветами так, что издалека плодовое дерево казалась огромным белым шаром. Он любовался, и только приходящий откуда-то извне шум ветра не давал полностью насладиться этой красотой. Сон продолжался — весеннее солнце пригревало, хотелось растелешиться [4] и прыгнуть в озеро, на берегу которого росла та единственная на всю округу яблоня. Яблоня, каким-то чудом избежавшая топора в период хрущевского налогообложения. Хотелось ощутить прохладу весенней, пробирающей до костей, воды. Он потянулся рукой к груди, ухватился за обшлаг и дернул, срывая с себя одежду… И в тот же миг мощный порыв ветра сорвал нежные лепестки цветов, обнажил голые, темные, мшистые от долгих прожитых деревом десятилетий ветви. А ветер, видимо, желая заставить яблоню склониться в поклоне, ударил снова. Непокорное дерево хрипло закричало продолжительным треском, но устояло. Третий порыв сломил упорное сопротивление: ствол хрустнул и переломился. Старая яблоня, как сухое перекати-поле, крутясь, понеслась по проселку, ведущему к деревенскому кладбищу. Паника, ужас охватили спящего, стало трудно дышать. Почувствовав на лице песок, пыль в носу и на губах, он попытался протестующе закричать, не смог и… и, проснувшись, распахнул веки.

Маркитанов осознал себя сидящим. В душе покой и умиротворение, будто и не было тревожного сновидения, лишь, туманная картинка на безвозвратно удаляющемся горизонте. А вокруг бушевала буря, укрывавший до этого момента платок-лисам мотало ветром, по открытому лицу нещадно били несомые шквальным ветром песчинки. Пот, выступивший по всему телу, обильно пропитал одежды. Короткий сон не принес отдыха, только мышечную слабость и душевное смятение. Прапорщик Маркитанов не верил в пророческие сны, но лишний раз предпочитая не рисковать, повернул голову влево и трижды плюнул. Нос и рот наполнились пылью. Начав чихать, Дмитрий поспешно укрылся за тканью лисама и вновь улегся на горячий песок пустыни. Сна не осталось ни в одном глазу. А ветер продолжал серчать и кидаться пылью…

Переждав пик силы самума, караван снова отправился в путь. Постепенно шквальные порывы прекратились, а потом ветер и вовсе стих. Наступил очередной день в жизни тысячелетней пустыни. За спиной оставались все новые тысячи пройденных шагов. Песок все больше и больше уступал место камню. Порой большие и маленькие, они лежали под ногами верблюдов сплошным ковром. Пару раз путники, спускаясь и поднимаясь, пересекали сухие русла древних рек. Маркитанов поймал себя на мысли, что Сахара некогда жила совсем другой — цветущей жизнью. Но время изменило все — реки высохли, зеленые долины сменились песками, животные либо откочевали, либо погибли. Огромные территории обезлюдели… Что поделаешь — природа. Но не есть ли в том и толики человеческой вины? Кто ответит и захочет ли человечество знать ответ? Ведь разгоняют же бездумно облака, не задумываясь о веками формировавшихся воздушных потоках. Разгонят, не ведая или не желая ведать, к чему это приведет через десятилетия…

Прапорщик ехал, мерно покачиваясь, стараясь не касаться лук седла, расположенных и спереди и сзади сидящего, при этом усиленно расстраиваясь по поводу отсутствия стремян — очень хотелось привстать и немного постоять на ногах, давая отдых измаявшейся, точнее изрядно намятой, пятой точке. В поисках облегчения он пробовал и отставлять ноги назад, и скрещивать их по-турецки, закидывая за переднюю луку, и поочередно вытягивая ноги вперед, и сползая то на одну, то на другую сторону. Ничто не помогало — отсиженная пятая точка настойчиво требовала отдыха или хотя бы небольшой разминки. Единственное, что удалось прапорщику — это уловить ритм раскачиваний «корабля пустыни» и раскачиваться им в такт. Он даже иногда не держался руками, безвольно опуская их вдоль тела и наслаждаясь (насколько это было возможно в пятидесятиградусную жару) покоем бездействия. А караван двигался неспешно, так неспешно, что прапорщику Маркитанову иногда хотелось соскочить на землю и побежать вперед.

— Пешком было бы быстрее, — сблизившись с подполковником Чернышом, Маркитанов тут же высказал ему свои соображения.

— Может, и быстрее, — не стал спорить Анатолий Анатольевич, — но ты себе представляешь туарега, идущего пешком, — он усмехнулся, — с мешком? То-то же. Курам на смех! А наша задача как можно дольше оставаться незамеченными.

Прапорщик вздохнул:

— Да я что и к чему соображаю, не совсем дурак.

— Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. — Подполковник назидательно поднял вверх указательный палец. — Понял?

— Да надоела эта тягомотина, — пояснил свою озабоченность темпами передвижения Маркитанов и снова вздохнул, — сейчас бы вертолет!

— Вот тогда бы ПЗРК боевикам и пригодился, — не дал помечтать Анатолий Анатольевич. — Ты, Вениаминыч, не спеши, доедем. Главное, доехать.

— Тоска чего-то, — Маркитанов потрогал ладонью грудь подле сердца. — На душе.

— Это бывает, — поняв состояние собеседника, согласился подполковник.

— Старею, наверное, силы уже не те, — нахмурился прапорщик.

Подполковник посмотрел на задравшего поверх луки ноги Маркитанова и рассмеялся. А у прапорщика вдруг в глазах появилась грустинка, и он неожиданно серьезно спросил:

— Командир, тебе никогда не казалось, что ты подошел к краю? Что еще шаг — и пропасть?

— Не понял? — мотнул головой Черныш. Маркитанов поморщился:

— Ну, это… когда возникает ощущение близости смерти, предчувствие: она вот совсем рядом — в двух шагах?

В глазах Анатолия Анатольевича мелькнуло понимание:

— Мандраж? — сочувственно спросил он.

— Да нет, командир, — без всяких эмоций возразил прапорщик, — никакого мандража. Так, сны непонятные снятся. И каждый раз неприятное ощущение, будто за углом притаилось нечто страшное, неисправимое. Во сне трясет, а просыпаюсь — и ничего. Разумом понимаю: оно меня ждет, а страха в душе нет, есть безликое ощущение неизбежности конца пути. Это как данность — это будет, и все. И не исправить. А раз не исправить, к чему тогда переживать?

Подполковник нахмурился, какое-то время молчал, в задумчивости скребя подбородок:

— Я как-то общался с безнадежно больным человеком: «Знаешь, — сказал он, — ожидание смерти может быть по-своему притягательным. Правда, — тут же поправился он, — боюсь, оно не покажется таковым, когда смерть окончательно возьмет за горло». Не знаю, что чувствовал этот человек в момент смерти, но думаю, по второму пункту он, вероятно, был прав. Вероятность смерти и близкая неизбежность смерти — суть разные вещи. Кого-то нож, поднесенный к горлу, пугает больше, чем свистящие пули, кого-то наоборот. Все зависит от ситуации, от ощущения этой самой смертной близости. Ты идешь в атаку под пули, но в душе надеешься на лучшее, а если тебя поставили у стенки и надежды нет? Если нож уже вгрызается в кожу твоего горла? Вероятность и неизбежность — совсем не одно и то же. Две меры на весах судьбы.

— Да не об этом, — Маркитанов с досады махнул рукой, рассердившись на непонятливость собеседника. — Я в жизни несколько раз встречал парней, которые рассказывали мне о предчувствии близости своей смерти и вскоре погибали. Вот и у меня сейчас такое…

— Рассказывали, говоришь? Погибали? — едва ли не смеясь, переспросил подполковник. — И таких погибших сколько? Два? Три? Пятеро? А сколько тех, кто рассказывал о страшных предчувствиях и оставался цел и невредим? Таких парней в разы больше. Но мы этих людей не помним. Объяснение просто: наше сознание фиксирует сбывшиеся факты, забывая десятки, сотни не сбывшихся предчувствий и примет.

— Может, и так, — неохотно согласился Маркитанов, — но гложет меня что-то. Наверно, старею, — во второй раз то ли всерьез, то ли шутя сообщил он и тут же сделал вывод: — Уходить надо из армии.

Его собеседник вновь задумался:

— В этом я не советчик, — наконец ответил он, — нет желания служить, уходи. Я вот собираюсь работать еще долго. И никаких предчувствий.

— Везет, — в голосе прапорщика прозвучал оттенок сарказма. И тут подал голос удивительно долго молчавший Лобов.

— А куда нас ведет дорога? — спросил он.

— В некий оазис, находящийся в песчаной пустыне Эдейен-Убари, — охотно принялся пояснять Анатолий Анатольевич, словно стремясь поскорее уйти от мыслей, навеянных беседой с прапорщиком. — Замечательная пустынька — сплошной пляж, растительности нет, осадков аж целых десять миллиметров в год, барханы, барханы, барханы. Но мы так далеко в ее просторы не полезем, наш оазис на окраине. Рядом с оазисом небольшое озеро. Соленое — боже упаси. Когда-то здесь поваренную соль добывали. Может, и сейчас добывают, Идигер не сказал. Но думаю, вряд ли. С началом войны многое поменялось.

— А почему именно туда? — продолжал потакать своему любопытству капитан, а может, просто для более приятного времяпровождения.

— Пикапчик наш туда ускакал, — пояснил подполковник, но капитан не унимался:

— А это-то откуда известно?

— Сорока на хвосте принесла, — Анатолий Анатольевич хотел отделаться ни к чему не обязывающей поговоркой, но передумал: в конце концов, секрета в имеющихся у него сведениях никакого не было. — Идигер еще ночью, когда мы спали, своих людей во все концы Гадамеса и окрестностей разослал. Вот они его и выловили…

— Кого его? — перебил рассказчика все тот же Лобов.

— Погоди, торопыга, — осадил его Анатолий Анатольевич, — все расскажу, но по порядку. Вы дрыхли, а меня разбудил наш дорогой хозяин, его глаза были выпучены и светились от счастья. «Эфенди, — воскликнул он, пытаясь передать мне все свои эмоции, насколько это было возможно сделать шепотом, — мы нашли одного спасшегося игиловца! Он успел уползти, пока вы кончали остальных. Он знает, куда уехал сбежавший. Их отряд оборудовал базу — место отдыха на границе Аубари. Это их точка сбора на случай неудач, так сказать, местечко отлежки от неприятностей, отдыха и зализывания ран. Пикап поехал туда. Больше ему податься некуда. Там он будет ждать остальных.

— А что стало с этим плененным? — поинтересовался Лобов.

— Он покажет дорогу, а потом умрет, — безмятежно сообщил подполковник, будто речь шла о разбитом горшке, а не о человеческой жизни. — Но это не наша забота. Ты бы лучше спросил, что там и как с этим оазисом.

— А что с ним не так? — тут же спросил капитан.

— А то, что это все-таки какое-никакое место постоянного забазирования террористического отряда, со всеми вытекающими — с охраной, укреплениями, минированием.

— И эта красота вся нам?! — догадался Лобов.

— Угу, — легко согласился подполковник.

— Толь Толич, — обратился к спутнику почесывающий лоб Маркитанов, тоже внимательно вслушивавшийся в разговор, — а подробности имеются?

— Подробности — на месте. А в качестве пищи для ума: на базе семнадцать остававшихся для ее охраны плюс наш гонщик. Итого восемнадцать. К тому же в любой момент возможно прибытие других шаек, уходивших на разбой. Дело делом, а жить хочется сегодня лучше, чем вчера, завтра лучше, чем сегодня. Грабят, пока есть возможность. Владельцы базы, кстати, вовсе не сирийская оппозиция, а еще одна местная ветвь ИГИЛ [5], только эти прочно завязаны на Сирию — поставка людей, вооружения, имущества. Очередные посредники, тесно сотрудничающие с американцами.

— Торгаши они, а не вояки, — буркнул Маркитанов.

— Торгаши, — не стал спорить подполковник. — Но с оружием. Итак, семнадцать охранников, небольшой брошенный древний поселок, переоборудованный в укрепленный форт. Сплошные оборонительные сооружения, вокруг минные поля с двумя проходами, оба под неусыпным контролем.

— Видел я их контроль, — хмыкнул поглядывающий по сторонам Лобов, — высунут ствол в амбразуру, а сами в тенечке чай дуют.

— Если всегда так думать, долго не проживешь, — сделал свой вывод из сказанного Черныш.

— А он у нас вообще не думает. Этакий недум, языком только треплет, — изрек свою характеристику капитана ротный. Лобов обиженно засопел.

Черныш улыбнулся:

— Начнет думать, когда припечет. — И предельно серьезно: — Вот, мужики, все факты, думайте, размышляйте, время у нас для этого пока есть. На месте окончательно осмотримся, планчик набросаем.

— Да уж, планчик… — Маркитанов в попытке хоть как-то облегчить участь отсиженного заднего места съехал набок, — беда с этим Ближним и прочими Востоками, и Африкой тоже. И если вдуматься, то везде американские ушки торчат.

— Верно, — кивнул Анатолий Анатольевич, соглашаясь с выводами прапорщика, — американцы везде лезут. Но тут все легко объяснимо, они свои интересы отстаивают. В конечном итоге весь мир должен принадлежать им. Ресурсы, территории.

— А, это… на этих, блин, «кораблях», блин, нам еще долго ползти?

— Нет, — заверил подполковник и в очередной раз пустился в пространные объяснения: — На стыке двух пустынь очередное заброшенное поселение. Древнее, как помет мамонта. Там остановимся и будем ждать обещанного Идигером механического транспорта.

— Здорово, — вслух обрадовался капитан Лобов.

— Кстати, — заметил Анатолий Анатольевич, — мы, между прочим, пересекаем уже третью местность с таким поэтическим наименованием пуссс-тыыыня, — потянул он, смакуя последнее слово. — По Алжирской потопали пехом, самум догнал нас до каменистой пустыни Хамада-Эль-Хамра, «красной пустыни», — это плато на севере Сахары, верблюды протащили нас по пересекающим его высохшим руслам, с редкими колючими кустарниками и акациями, а затем совсем не торжественно, наоборот, излишне буднично вывезли на его окраины. А кстати, кто-нибудь уловил момент, когда Алжирская пустыня перешла-перетекла в возвышенное каменистое плато? Я, например, нет, только по навигатору. Не уловили?! Значит, прошелестело мимо. Слава богу, не у меня одного, а то уж было подумал, теряю хватку. Итак, две пустыни позади, а впереди, как я уже говорил, пустыня Эдейен-Убари — жизнерадостнейшее местечко. Песочек, песочек и песочек.

— Эт-то-то да, — поддакнул незаметно подъехавший и присоединившийся к разговору Идигер Баханги, — песка много, барханы сыпучие, акаций нет, кустарника нет, полынь нет, ничего нет. Верблюду перехватить нечего. Голодай, и тут все.

— А у вас вообще хоть чего-нибудь растет? — недовольно проворчал Лобов. — Одни камни и песок.

— Как не растет? — запротестовал Идигер. — Все растет. И дерев растет, и злаки растет, тамариски много, ксерофитные травы растет, акаций какие большие, шапка падает — на верхушку смотришь. А ты гришь, не растет. Не здесь, канечна, там, на север. У нас леса есть, там, у моря. Дерев много названий: мирт, олеандр, фисташка знаешь? Тоже растет. Сосна рощи целый. Сикомор растет, оливковое дерево, оливки кушал? Эвкалипты, кедра и то есть. А ты — не растет! И животный дикий есть: змей ползает, варан бегает, мышка туда-сюда, с ушами длинными эти — зайцы да, гиены, шакал, лиса большая, мелкий лиса — фенек, антилопы скок-скок. Птица летает: сокол, ворона, голубь, варабей урожай жрет, много. Поля есть, сады есть — банан для вас выращивают, миндаль, виноград, апельсин-лепесин, абрикос крупный, сладкий. Много чего еще есть: большие деревья есть, животный есть, по-русски названий не знаю.

— Идигер, — Маркитанов все же решил задать давно волновавший вопрос, — где ты так по-русски говорить наловчился?

— В детстве, брат, в детстве. Отец в посольстве, в Москве, двенадцать лет. Я с ним. Потом учился — высшее образование получал, потом братья русские советники приезжали. Водку вот пить так и не научился, а балаболить, да. Русский — мое второе все.

— Понятно. А то я все думал…

— Поди, секретных агентов себе напридумал? — усмехнулся Анатолий Анатольевич. — Идигер, ты не шпион?

— Шпион, шпион, — заулыбался Баханги, — на две стараны работаю, — пауза, — на жену и тещу.

— Смешно, — фыркнул Маркитанов. На какое-то время разговор прервался.

Возобновил его, как ни странно, Идигер.

— Жалко, Союз рухнул, — вздохнул он как о чем-то утраченном лично им. — Такая большая страна была. Америка боялась. А экономика слабая оказалась, развалилась страна.

— А экономика здесь ни при чем, — возразил подполковник, — не в экономике дело. Экономика при мудром государственном управлении была бы такова, что ей никакой кризис не страшен.

— Но Союз же рухнул, как плохо замешанная глиняная стена?! Как не экономика? — удивился Идигер.

— А вот так. Не было экономических предпосылок развала. Не-бы-ло. Единственная настоящая причина развала Советского Союза — предательство. Предательство элит, народ тоже не остался в стороне, он тоже поучаствовал в предательстве Родины, в ее развале.

— ??? — возмущенно вытаращился Маркитанов, хотя нечто подобное он уже слышал ночью перед началом пыльной бури.

— А ты как думал? Народ купился, продался на щедрые обещания красивой жизни. А кому-то еще в довесок посулили независимость от «хищнической» России — швабоду! Тьфу ты! В результате жаждавшие свободы от колониальной России получили еще большую зависимость от демократических стран. Теперь Запад у них хозяин. Хозяин, которому служат, высунув язык, и визжат от позволения выполнить любую господскую прихоть. Вот только они ни за что не признаются в этой своей холопской зависимости.

— Что тут признавать? — пожал плечами Маркитанов. — Тут и дураку должно быть понятно: маленькое государство обречено на зависимость от тех или других. Разве что оно может какое-то время лавировать между крупными державами, как утлое суденышко меж гигантских айсбергов. А уж если качнулось в какую-то одну сторону, прислонилось бочком, то все — пропало, прилипло и курса не изменить. Поплывет туда, куда потянут.

— Вот то-то и оно. Но заблудших не переубедишь. Дураки разве признают, что оказались еще большими дураками? В СССР все жили вместе, все в более-менее равных условиях, хотя и тогда некоторые были «ровнее», сейчас наших бывших сограждан используют, а когда те выполнят свою уготованную Западом задачу, их сбросят на свалку истории.

И снова наступило молчание.

Руины древних построек разведчики увидели издалека.

— Мы к ним? — поинтересовался Маркитанов, так всю дорогу и державшийся рядом с подполковником Чернышом. Подполковник кивнул, но в ответе недостало уверенности:

— Да, похоже на то.

— Римские? — предположил прапорщик, разглядывая развалины каменных стен и все еще не сокрушенных временем столбов.

— Сомнительно, — Анатолий Анатольевич отрицательно покачал головой, — скорее финикийские. На западе Ливии в первой половине первого тысячелетия были их колонии. Затем здесь же властвовал Карфаген, потом пришли римляне, но ненадолго и, кроме того, если память мне не изменяет, они так далеко от моря не удалялись и, соответственно, ничего здесь не строили. После них сюда заявились арабы.

— Заявились арабы? — даже растерялся Маркитанов. — А разве они…

— Нет, — подполковник качнул головой, — арабы появились здесь только в седьмом веке, тогда же они привнесли сюда свой язык и свою религию.

— Вот как, — Дмитрий развел руками, — а я думал, они здесь всегда жили.

— О, брат, — усмехнулся подполковник, — история — это такая вещь… Народы тасовались как карты, одни уходили, другие приходили. За расцветом империй следовал упадок. Цивилизации сменяли друг друга. В одиннадцатом веке Ливию опустошили кочевники, в шестнадцатом ее территория вошла в состав Османской империи. Уже в двадцатом веке Ливия стала итальянской колонией, затем, что называется, страна обрела независимость и далее своим чередом: переворот — Каддафи, мятеж и то, что имеем сегодня.

— А сейчас что, совсем плохо?

— Смотря с чем сравнивать. Если с самыми бедными африканскими странами, то ничего, жить можно, если с Джамахирией Каддафи, то хоть режься. При «кровавом диктаторе» коренной ливиец мог жить и в потолок поплевывать. Сейчас многие плачутся, но мне их не жалко, за что боролись, на то и напоролись. Короче, пошли они все к черту, — с какой-то внутренней обидой закончил подполковник, будто в событиях на этой земле было затронуто что-то ранившее именно его, что-то личное.

Меж тем они подъезжали к древнему городу все ближе и ближе, и вскоре стали видны не только развалины величественных каменных зданий, но и нагромождения более поздних притулившихся у их стен жалких халуп, но тоже давным-давно брошенных и обветшалых.

— Здесь, здесь будем ждать, — радостно напомнил всем Идигер. — Здесь был уговор. Друзья на машинах. Отсюда на машинах пойдем, поедем. Сейчас тень найдем, мясо сухой есть, овощи, фрукты есть, вода есть, рис есть, пряный трава есть, рууз сделаем. Пальчик лизать будешь. Чай сварим. Хлеб настоящий. Ты настоящий хлеб ел? — с этим вопросом Баханги обратился почему-то к Лобову.

— Ел, что же, не ел, что ли? Хлеб он и хлеб.

— Э-э-э, нет, брат, ты туарегского хлеба не ел. Вот попробуешь, скажешь. Караван-баши почетным гостям чай сварит. В жару пить — лучшего нет. Харашо есть будем. Сытно, — заверил путников Идигер.

— Кончай издеваться, — улыбнулся подполковник, — мы после твоих россказней тут и сейчас без всяких врагов погибнем — слюной захлебнемся.

— Ничего, ничего, аппетит приходит во время езды, — слегка переврав поговорку, Идигер хлестнул своего «скакуна» и помчал в голову каравана.

— Большой отдых, — громко возвестил старший караванщик по-арабски.

— Привал, — перевел подполковник, придерживая своего рвущегося вперед верблюда.

А майор Ивлев принялся отдавать указания:

— В первую очередь всем проверить снаряжение, почистить оружие. Все остальное позже. А то знаю я вас, вам бы только брюхо набить.

— Поспать бы, — нарочито громко зевнул Лобов, показывая ротному, что не только хлебом насущным жив человек.

— Вот-вот, и я об этом, — усмехнулся ротный, не увидев большой разницы между сном и набиванием утробы.