Ветер налетел с неожиданной силой, и сразу все заволокло темным покрывалом песчаной бури. Проснувшийся от шума полковник Томпсон ощутил, как порывы раскачивают оказавшийся на пути потоков воздуха внедорожник. Американский агент распахнул глаза, но за стеклом было столь темно, что он вначале решил: ночь не закончилась. Но взглянув на часы, понял, что ошибался. А еще он понял, что повел себя слишком безрассудно, позволив себе сон. Первым его желанием было выскочить из автомобиля и умчаться на поиски Мухаммед Хафтара, но стоило ему лишь слегка приоткрыть дверцу, как в образовавшуюся щель влетел такой поток песка и пыли, что полковник тут же потянул дверцу обратно. В следующий миг он схватился за радиостанцию.

— «Гамма один» «Гамме два», «Гамма один» «Гамме два», — принялся он вызывать затерявшегося где-то в буре подполковника Хафтара. — «Гамма один» «Гамме два».

Наконец, подполковник откликнулся.

— Слушаю вас, эфенди.

— Где русские? Вы их взяли? — требовательно спросил Томпсон.

— Самум, господин, — не чувствуя за собой вины, сообщил Хафтар.

— Что самум? Что самум? — зло выкрикнул американец. — При чем здесь этот проклятый ветер?

— Люди боятся. Не хотят выходить. Пыль… глаза… смерть. — Бушующая стихия своим шумом сжирала звуки, и Томпсону не все удалось расслышать, но и без того он понял, что вместо реальных действий подчиненный ему комбат несет в эфир жалкий лепет оправданий. К чему оправдания, когда требуются конкретные меры?!

— Вы не начали проческу города?! — взвился Томпсон.

— Нет, эфенди, — в голосе командира батальона послышалась усталость. — Люди не могут, слишком пыльно.

— Что значит не могут? Вы солдаты или кто? — Негодование Томпсона достигло своего апогея. — Отправляйте людей. Переверните каждый дом! Найдите, приведите мне хоть одного русского! — потребовал полковник Томпсон, но в ответ прилетело лишь легкое потрескивание эфира.

— «Гамма один» «Гамме два», «Гамма один» «Гамме два», — кричал в микрофон полковник, все еще надеясь побудить предоставленный в его распоряжение батальон к действию. Поняв, что криками в воздух он ничего не добьется, Томпсон обмотал лицо платком, водрузил на нос солнцезащитные очки и, с усилием распахнув переднюю дверцу джипа, вывалился наружу. Его тут же едва не сбило с ног, а выпущенную из рук дверцу мгновенно припечатало к автомобилю. Полковник несколько секунд постоял, выбирая направление, затем, преодолевая сопротивление потоков воздуха, начал продвигаться туда, где рассчитывал обнаружить технику с прячущимися в ней солдатами ливийской армии. Но чем дальше он удалялся от собственного джипа, этого островка стабильности в окружающем мире хаоса, тем меньше в нем оставалось уверенности в правильности предпринимаемых действий. Сквозь солнцезащитные очки «хамелеон» окружающая действительность казалась еще мрачнее реальности — вьющаяся песочно-пылевая взвесь виделась багрово-черной, разлитой в окружающем пространстве запекшейся кровью. Завывания ветра вдруг начали чудиться тоскливо-заунывным плачем.

«А что, если впереди ничего нет? Если я ошибся направлением?» — мелькнула паническая мысль. Томпсон неожиданно понял, что остался совсем один. Он и все заметающая песком стихия, и больше никого и ничего. Ему стало страшно. Идти вперед и раствориться в кровавой мгле, не в силах ни выбраться из нее, ни позвать на помощь, или вернуться?

«Кликнуть кого? Позвать? Но разве тут докричишься? Весь мир попрятался, укрылся от происходящего безумства…» — полковник остановился. Не решаясь сделать больше ни шага, замер, чувствуя, как жар охватывает тело, как обильный пот пропитывает одежду. В приступе все сильнее накатывающей паники ему вдруг неимоверно захотелось смахнуть с лица грязевые потеки, взглянуть на мир без призмы защитных очков. Повинуясь невнятному импульсу, он правой рукой приподнял очки. Приподнял, чтобы тут же пожалеть об этом — мелкая пыль мгновенно запорошила глаза. Томпсон зашипел от досады, почти ничего не видя, развернулся и медленно, чувствуя себя беспомощным, слепым котенком, побрел обратно. Слезы, в попытках вымыть попавшие на глазное яблоко соринки, потоком устремились из его глаз вниз, под плотно прилегающую оправу. Казалось, прошла вечность, прежде чем полковник сумел разглядеть, а протянув руку, и коснуться так опрометчиво оставленной машины. С трудом распахнув дверцу, он рухнул на сиденье. Отпущенная дверь мгновенно захлопнулась. В салоне было не менее жарко, чем снаружи, но Томпсон ощутил прохладу. А вместе с мнимой прохладой пришла и уверенность в том, что русским все равно от него никуда не деться.