— Я все разузнал, — поспешно доложил вернувшийся домой Идигер. — Я знаю, куда и к кому подался водитель на джипе.

— Отлично, — обрадованно воскликнул Анатолий Анатольевич, — молодец, брат. Все, парни, собираемся и вперед.

— Не спеши, эфенди, — Идигер взял старого знакомого под локоть, — город обложили зз-зинтанские ублюдки, — сообщил он неприятную весть. — Они не собираются уходить, они начали прочесывать окраину. Собираются пройти весь город, дом за домом.

— Тогда тем более нам следует поспешить.

— Нет, нет! — опять запротестовал против такого решения хозяин дома.

— Ты что, предлагаешь остаться у тебя?

— Нет, — в третий раз возразил Идигер. — Здесь вам не отсидеться! — И под взглядом ничего не понимающего подполковника заговорил быстрой скороговоркой: — Но ничего, ничего, мы уйдем. Аллах нам поможет. Вот уже и песок «поет», скоро уже, скоро. Сейчас я ваши одижды в порядок приведу, и вот это тоже вам, — он протянул подполковнику большой мешок, в котором оказались уложены синие и белые отрезы тонкой материи.

— Что это? — поинтересовался тщательно прислушивавшийся к беседе Лобов.

— Это вам. Лисам, — сообщил добрый хозяин дома. А подполковник Черныш, который, наконец, понял необязательность спешки, пояснил остальным спецназовцам:

— Лисам или тагельмуст — длинная ткань или, если хотите, платок, чаще белого или синего цвета, иногда длиной в несколько десятков метров, который дарят юному туарегу на восемнадцатилетние. Получив этот подарок, он носит его, не снимая, всю последующую жизнь. Понятно изложил?

— Угу, — отозвался Лобов, — это, значит, нам на бошки?

— Да, — подтвердил Черныш. — Так что, парни, разбирайте и заматывайте… — подполковник улыбнулся, — мордашки. А то нас, таких-то образин, быстро вычислят и… — не договорив, он замер, обратившись в слух. Из-за стен дома доносились звуки усиливающегося ветра. Анатолий Анатольевич вперил взгляд в своего ливийского друга и уточнил: — Я все правильно понимаю?

— Да, брат мой, — покорно согласился Идигер. — Хозяйка пустыни выпустила одного из своих псов на охоту за безмозглыми путниками, отважившимися выйти в путь без ее благословения.

— Самум, — со знанием дела произнес Анатолий Анатольевич.

— А я слышал, что здесь песчаную бурю вроде сирокко называют?! — послышался голос встрявшего в диалог Лобова.

— Называют. — Подполковник, вновь прислушиваясь, склонил голову и лекторским голосом принялся пояснять: — Только это не сирокко, а самум. «Самум» — в переводе «ядовитый». Знойный, сухой, западный или юго-западный, шквальный ветер. Обычно перед налетающим шквалом самума пески начинают «петь» — песчинки трутся друг о друга, и получается своеобразный звук. Температура воздуха поднимается, становится неимоверно жарко, тучи песка затмевают солнце. Шквальные порывы длятся от десятков минут до нескольких часов, а сама буря до нескольких дней. Самое смешное: иногда в песчаном воздухе слышны грозовые раскаты. Путникам рекомендуется лечь и укрыться одеждой. Явление в этих местах довольно частое. Известен достоверный случай, кажется произошедший в тысяча восемьсот каком-то там году, тогда такой ветерок погубил караван из тысячи восьмисот верблюдов и двух тысяч человек. А Геродот рассказывает о гибели армии царя Вавилона. Чаще всего цвет песчаной бури красный, но были случаи и желтых, и белых, и даже голубых бурь.

— А что тогда сирокко? — не унимался Лобов.

— Это тоже ветер, — знания подполковника казались так же слушавшему его Маркитанову поистине энциклопедическими, — жаркий, сухой, пыльный южный и юго-восточный ветер. Образуется в глубине пустынь и очень часто достигает стран Европы, принося красную и белую пыль. Как я в свое время понял: самум — это местный абориген с горячим нравом, сирокко — натура пошатущаяся, переменчивая, с грозным, но отходчивым характером. Днем свирепеет, ночью немного успокаивается, — подполковник улыбнулся.

— Эфенди, — хозяин дома с мелькнувшей в глазах улыбкой посмотрел на ораторствующего, — пора.

— Да, конечно. Собираемся, — кивнул Анатолий Анатольевич и начал раздавать своим товарищам приготовленные Идигером лисамы.

— Берцы тоже снимаем, — сообщил хозяин дома очередную новость и выволок из соседней комнаты еще один мешок, на этот раз набитый разнообразными сандалиями. Повинуясь словам Идигера, спецназовцы сняли свою обувь, сунули ее в рюкзаки, а рюкзаки поместили в объемные, так же поспешно предоставленные хозяином, мешки.

Подполковник Черныш, намотав лисам, потрогал его со всех сторон руками, остался доволен и обратился к Идигеру:

— Когда будем уходить?

— Как только самум наберет силу, сразу и поедем, — сообщил старый товарищ.

— А транспорт, его выпустят? — в голосе подполковника проступила обеспокоенность. В ответ хозяин дома озорно сверкнул глазами.

— Выпустят, — заверил он и пояснил, — мы выйдем так, что наших верблюдов никто и не заметит.

— Не заметит? Верблюдов? Мы поедем на верблюдах? — недовольно проворчал Лобов.

— А ты хотел на «мерсах»? — хмыкнул подполковник. — Чудило. Конечно, когда разразится буря, нас и на машинах никто не остановит, но как ты мыслишь на них ехать? По приборам? И какой двигатель пережует — переживет такую пылищу? Так что, брат Аркадий, выдвигаемся на кораблях пустыни. Выбора нет.

— Да я только об этом всю жизнь и мечтал! — сообщил капитан и принялся примерять сандалии. Стоявший рядом с ним Маркитанов, в очередной раз запутавшись в предоставленном в его распоряжение полотнище, прошипел нечто ругательное. Намотанный им тюрбан рассыпался, и материя поползла вниз по плечам.

— Да чтоб тебя! — вновь ругнулся прапорщик, потянул лисам, тщась закутаться в его необъятные метры, в конце концов, не выдержав, воззвал к помощи:

— Э-ге-ге, мужчины, помогите кто-нибудь, — попросил он, обессиленно опуская руки.

На его призыв тут же откликнулся хозяин дома:

— Помогу, всем помогу, — скороговоркой пообещал он и сразу же принялся выполнять свое обещание, наматывая и поправляя предоставленные спецназовцам лисамы.

— Вот и пригодилась местная традиция закрывать лицо от посторонних, — высказался выглядевший довольным подполковник, а Маркитанов, оглядев собравшихся на выход разведчиков, буркнул:

— Теперь точно как душкИ! — буркнул и краем глаза заметил, как после этих слов на него покосился хозяин дома. После чего у прапорщика закралось сомнение: Идигер не совсем тот, за кого себя выдает. Уж слишком хорошо он понимал русскую речь. Может быть, наш агент, и подполковник Черныш это знает?

А хозяин дома меж тем тоже приступил к сборам.

— А ты куда? — удивленно уставился на него Черныш.

— Я с вами, — ответил Идигер и добавил: — Мама одобрила наш путь, — при этом акцент был сделан на слове мама, будто ее разрешение имело большое значение не только для говорившего, но и для российского подполковника.

На этом разговор и закончился. Когда вмешивалось «само провидение» в виде туарегской мамы, спорить было бесполезно.