Это был морг. Несколько столов пустовало. Только на одном лежало тело старика, едва прикрытого простыней. Край его свешивался до пола. Короткая борода торчала вверх, словно знамя проигранной кем-то битвы.

— Это Евсюков? — спросил Константин Сергеевич.

— Нет, — сказал коренастый мужик. — Это красильщик Фоменко. А Евсюков — он чуть дальше.

Я вошел в морг и наконец увидел Мирона Евсюкова. Он сидел на полу, облокотясь о стену, уронив голову на грудь. По его замызганному белому халату стекала кровь из раны на груди. Да… допросить его нам не удастся. Евсюков был мертв. Я услышал звон. Станиславский носком ботинка перекатил разбившуюся бутылку.

— Это он выпивать сюда приходил, — сказал коренастый, — не стесняясь покойных.

— Вот и ваш Евсюков, — полицейский развел руками. — Убит. И, судя по всему, не вами, если вы пришли уже после. Нет, если бы вы пришли час назад… это тогда было бы другое дело. А так…

— А кто его убил? — спросил Станиславский, нахмурясь.

— Ну… уже не этот Фоменко, — усмехнулся офицер, — он тоже мертв. Николаич, — он обратился к мужику, — кто еще приходил сюда?

Тот развел руками.

— А черт его знает! Я его нашел. И позвонил вам.

— Вот! — сказал офицер. — Казалось бы, народ у нас темный, а звонить по телефону все-таки обучен уж как-то. Это прогресс. Если честно, я и сам пока что звонить не могу, все время дежурного прошу. А дело-то не хитрое. У нас в городе всего пять аппаратов. Здесь, у нас в отделении, у градоначальника… и еще есть адреса.

Я присел перед телом Евсюкова и посмотрел на рану.

— То есть, — сказал полицейский, — вероятно, кто-то зашел, убил Евсюкова, а потом то ли ушел, то ли подождал, пока ты побежишь к телефону. И тоже ушел.

— Рана какая-то странная, — пробормотал я. — Чисто в сердце. Клинок узкий. Нож с тонким лезвием?

— Я тоже нигде не вижу этого ножа, хотя и осмотрел все вокруг, — подал голос Станиславский, — стало быть, убийца забрал его с собой.

— Не хотел оставлять следов.

— Так-так-так… — пробормотал режиссер. — Не хотел оставлять следов.

Я приподнял голову Евсюкова за подбородок. Он был уже в возрасте, с седыми усами и мешками под глазами. Очень худой.

— Нет никакого ужаса или боли. Смерть наступила мгновенно.

Офицер прикрикнул на меня:

— Нут-ка! Положьте голову обратно! Сейчас буду вызывать группу. И вообще, выходите отсюдова. Я вас пустил только потому, что он, — полицейский указал на коренастого, — задержал вас безвинно. Посмотрели на своего Евсюкова? И до свидания!

— А дверь не запирается? — спросил Станиславский Николаича.

— В морг? Нет. Тут вообще двери не запираются, если только не в кабинет доктора и на склад с лекарствами. А в морг зачем? Кто сюда из посторонних ходить будет? Вот если бы тут не морг был, а женская баня, тогда бы точно дверь запиралась. А морг…

— Верно.

Я встал и обратился к офицеру.

— А когда будут результаты расследования? Как мне узнать?

— Это, простите, не ваше дело, — ответил тот.

— Понятно.

Мы со Станиславским вышли из казармы и медленно пошли в сторону театра.

— Так странно… — медленно проговорил Станиславский. — Мы едем поговорить с Евсюковым, а его тут же убивают.

— Ну, если честно, то это могло быть и совпадение, — ответил я. — Убил кто-то из местных. Случайно или преднамеренно, но только не из-за нас. Совпало просто. Нет?

— Не похоже, — покачал головой Константин Сергеевич. — Пьяная драка? Убийство из-за женщины? Ссора из-за денег?

— Убили чисто, — кивнул я. — Можно сказать, профессионально. Один укол и сразу в сердце. Ножа нет. Конечно, всякое может быть, но, похоже, за нами кто-то следит.

Станиславский резко остановился и оглянулся.

— Если и следит, то не так грубо, — заметил я. — Но сама история с книгой теперь, как вы понимаете, это уже…

— Это теперь серьезно, — вздохнул Станиславский, — Мы ничего не нашли, кроме разве что мертвеца. Который мог что-то знать… Да еще и непонятно, что он мог знать. Что за человек, который приезжал сюда, заказать печать книги? Ответа нет.

— Ботаник? — предположил я.

— Который говорил про ядовитые растения…

— Он точно знал, что мы едем в Тверь.

Станиславский поморщился.

— Странный человек, я вам уже говорил.

— Но если это точно ботаник, может, мы на него наговариваем?

Мы уже подошли к дверям. Станиславский взялся за ручку и потянул. Дверь открылась.

— Тут действительно ничего не закрывается на ключ, — сказал он.

— Потому что это не женская баня.

— Хорошо, сейчас я вам расскажу про ботаника.

Мы вошли в темный вестибюль, потом в фойе. Никого не было.

— Вот это, наверное, двери в зал, — сказал Станиславский. — А ничего тут, красиво. Хотя и темно.

— Да уж.

Он подошел к резной двери, открыл ее.

— Точно. Это зал. Войдем? Присядем ненадолго?

Зал был небольшой. Занавес сцены был открыт. Станиславский сел в кресло третьего ряда. Я рядом с ним.

— Теперь я спокоен, — сказал Константин Сергеевич. — Морозов построит нам просто отличное здание.

— А вы этот театр подробнее посмотреть не хотите? Там… сцена, машинерия?

— Нет. Я все запахом чую.

— Запахом?

— Да! Я просто чую запахом, что все здесь хорошо. Все на местах. Все работает. Здесь хорошая вентиляция и… — Он приставил руку ко рту и негромко вскрикнул. — Вот, и акустика здесь хороша. За театром следят. Сцену чистят, машины… вон там сверху колосники… все в отличном состоянии. И на пол посмотрите. А ведь здесь собирается не чистая публика, здесь же в основном фабричные рабочие… а пол надраен!

— Ладно, вам нравится. Отлично. Так что с ботаником?

Станиславский оперся на спинку стула.

— Ботаник… Я ведь задремал. Но сон у меня чуток, и проснулся я, когда он только начал разговор с вами. Я не силен в ботанике. И даже не его слова меня удивили, а взгляд.

— А что не так со взглядом?

— Когда он говорил про Венерину мухоловку. Про то, как она поедает плоть… Если бы вы пригляделись, то увидели бы — ботаник был не просто упоен этой способностью растения. Он как будто бы завидовал ей! Ей, которая без мук совести сжирает насекомое, даже не думая, хорошо это будет или нет. Его движения стали резкими, порывистыми. И он даже немного покраснел. Он — ботаник? Или он человек, который прочел две-три книги по ботанике, а сам, например, просто убийца. Поэтому я смотрел на него и думал: «Не верю! Не верю!»

— Ну… — пробормотал я. — Слишком уж все…

— А его появление на тверском перроне?

— Может, мне показалось…

— Убийство Евсюкова?

— Ну да, — воскликнул я, — конечно можно принять и такой оборот. Очень все сходится. Но, как говорит мой… приятель следователь Архипов, все улики пока косвенные. Может, и ботаник. А может, и не он.

— А какие же вам нужны улики? Вы что, хотели бы сами увидеть, как ботаник убивает Евсюкова? — спросил Станиславский.

Я махнул рукой.

— А как бы я увидел? Найти ботаника и попросить его кого-то убить?

Со сцены послышалось тихое шуршание, а потом появилась голова с большой седой головой.

— Все-таки сторож есть, — сказал Станиславский и встал. — Мы сейчас уходим! Зашли на минутку, — крикнул он голове.

И вдруг со сцены послышался настоящий театральный баритон, конечно, человек был стар и, возможно, болен, но все-таки…

— Это же Станиславский? Не так ли? Какими судьбами?

Станиславский пожал плечами:

— Извините, не узнаю!

— Моя фамилия Волгулов! Волгулов!

— Да не может быть! Волгулов! Степан…

— Евсеич! Степан Евсеич Волгулов! Малый театр! Герой-любовник!

Старик вышел на край сцены. Закутанный в старый халат, подпоясанный полосатым шарфом, в истоптанных валенках… Но он с достоинством поклонился, хотя потом долго не мог разогнуться.

— Так и есть.

Я прошептал:

— Ну, на героя не похож…

— Это сейчас! А я еще в детстве ходил на его драмы. Настоящий был титан! Какой голос! Какие позы! — потом он тоже тихо добавил: — Играл он, скажем так, не очень, но зато какой был красавец, все женщины сходили, понимаете, с ума.

Однако даже такой шепот был вполне слышен на сцене, потому что старик Волгулов ответил:

— Да! Был красавец! Косая сажень в плечах! Но! Увы… Это все прошлое! Это давно травой поросло. Да и вы, Константин Сергеевич, не слишком молодо выглядите. Уж точно не ребенок!

— Сцена! — крикнул ему в ответ Станиславский, — Она старит нас раньше срока!

Старик начал спускаться по боковой лесенке в зал. Станиславский тут же подбежал к нему.

— Я помню вашего Жадова в «Доходном месте». Прямо наизусть.

— А! А я и забыл. Мое доходное место теперь здесь. Не очень доходное, скажу честно, но все-таки место… Хозяин устроил меня сторожем. Все равно… зато не в пансионате для старых актеров мыкаться, как многие наши. В бедности.

— Да, странно, — Станиславский повернулся ко мне. — Ведь эти люди в свое время были настоящими богами сцены! Их любили все. Казалось, должны жить до скончания века в достатке. Но…

— Я знаю. Я и сам в театре играл. Но довольно уже давно, — сказал я.

Станиславский усадил Волгулова на стул и сел рядом. Поморщился от запаха старого перегара.

— Пьете? — спросил режиссер.

Волгулов величественно кивнул.

— А как же не пить-то? Других развлечений нет.

Станиславский повернулся ко мне.

— Вот. Для старика нет других развлечений. И мы так же будем.

— А что, — спросил я старого сторожа, — в одиночку пьете или в компании?

— Как в одиночку? — возмутился Волгулов. — Тут же фабрика. А на фабрике, почитай, тысяча человек. И каждый пьет. Много или мало. Но трезвенников тут нет. Правда, многие на работе не пьют. Тут хозяин смотрит зорко. Если унюхают перегар, тут же разговор будет короткий. Раз — и в отставку! А вот после работы, вечерком… кто до дома утерпеть не может… А здесь театр! — голос старика стал громче и он даже сделал широкий жест рукой. — Театр для народа! Вот народ и собирается. Даже без спектакля. В театр! Вечерочком, посидеть.

Станиславский расхохотался, но меня заботило другое.

— А фельдшер Евсюков к вам выпивать не приходил?

— Евсюков? Частенько. Этот… — старик махнул рукой с презрением. — Этот вообще пропойца. И на работе и после работы, ему хоть бы хны. Медиков, говорит, тут немного, не уволят.

— А что вы про него знаете? Может, рассказывал чего-то?

— Евсюков… Да он с каждым стаканом все больше молчал. Вот есть такие люди. Одним водки дай — они тут же начнут болтать. И чем больше пьют, тем больше болтают. И кажется, что если дать ему совсем напиться, то он тебя в какой-то момент вусмерть заговорит! Вот так. А Евсюков не такой человек. Нет. Чем больше пьет, тем больше молчит. Я вот даже не знаю, может ли молчание такого человека стать таким… как бы больше, чем молчание? Вот есть немые, они не говорят. Но хотя бы промычат что-то. Мол, так и так. Сказать не можем, а все-таки вот какое у нас немое отношение. А Евсюков этот, он и говорить после двух стаканов переставал. И думать тоже. И чувства у него как бы умирали. Как бы сильный человек, но именно что в отрешении. Отшельник из него хороший получится. Только для отшельничества такого нужно совсем много водки…

— Значит, все время молчал?

— Да вы и сами на него посмотрите, — пожал плечами старик, — тут фельдшерский пункт совсем рядом.

— Зарезали Евсюкова, — сказал Станиславский, — Несколько часов назад.

— Кто?

— А черт его знает. Но, думаю, не из местных.

— А… — Волгулов немного помолчал. — Это, наверное, по старым делам…

— По каким старым делам? — спросил я.

— Ну… — старик пожал плечами. — У него много узнать не получалось, однако проскальзывало кое-что…

— Что? — спросил Станиславский. — Нам это, Степан Евсеевич, надо знать. Расскажите.

— Ладно. Евсюков здесь появился два года назад. И поначалу вроде как еще был почти нормальным, хотя и тогда уже молчаливым. Мы иногда с ним разговаривали… ну как разговаривали? Приходил он сюда, спрашивал, нет ли выпить. Сидели мы с ним в моей каморке, да. Однажды пожаловался, что был на государственной работе, да его за пьянство выгнали. Где, спрашиваю, был-то? Он говорит, что нельзя ему рассказывать. Служил он в одной команде, которая ловила плохих людей. Вот, мол, как было. Вызвали его однажды на место. Уж и не знаю, что там за место такое. Тут, говорят, женщину надо подлечить. Быстро. В чувство привести. Ранена она. Он глянул, а на полу действительно баба лежит. Молодая и красивая. И что-то лепечет. Смотрит, а пуля ей почти в сердце попала. Ну, то есть все, конец. Он говорит, мол, не получится ничего. А товарищи ему, мол, знаем. Только ты ее в чувство приведи хоть на пять минут. У нас к ней вопрос есть. Ну Евсюков ей вколол что-то. То ли морфин, то ли еще что. Женщина глаза открыла. А товарищи говорят, все, давай отсюда. Очнулась, мол, а дальше тебе здесь находиться нельзя. Он и ушел в другую комнату. Потом слышит, голоса, крик. И выходят его люди. Довольные, мол, все узнали. А женщина умерла. То есть понимаете? Они его вызвали не для того, чтобы вылечить бабу, а чтобы ей какой-то вопрос задать. Вот как, говорит Евсюков. И, говорит, не раз такие случаи были. И замолчал. А после этого разговора две недели не приходил. Не знаю, может подумал, что сболтнул лишнего… А после снова зачастил. Говорит, никому про наш разговор не рассказывай, нельзя. Да! И еще!

— Что такое?

— Несколько дней назад вдруг радостный пришел. Я, говорит, теперь разбогатею. Денег у меня будет много. И отсюдова я уеду. В Питер поеду или в Москву.

— Так-так, — сказал я Станиславскому.

— Когда он в издательство ходил за деньгами, — дополнил меня Станиславский. — Да только денег-то ему не заплатили.

— Наверное, — кивнул сторож. — После того он вообще пить стал немеряно. Так что, точно его зарезали? Или, может, он просто вусмерть спился, а?

— Зарезали.

— Странно. Странно… может, это именно из-за старых его дел? Может, зря он это мне рассказал? А что, если кто-то узнает про тот разговор? — старик взволновался. — А может, и мне надо того… скрыться? Вдруг и меня…

Станиславский положил ему руку на плечо.

— Вряд ли. Если Евсюков был таким молчаливым… А про разговор вы только нам рассказали…

— Только вам. Потому что вы режиссер, Константин Сергеевич. Актер вам всю душу раскрыть должен.

— Никто об этом разговоре кроме вас и меня не знает. А мы будем хранить молчание. Еще можете что-то про Евсюкова рассказать?

— Вроде больше ничего.

Станиславский встал.

— Тогда, Степан Евсеевич, давайте прощаться. Еще раз буду в Твери, обязательно зайду к вам. И актеров своих приведу, чтобы показать…

Он взмахом руки обвел пустой зал, потом посмотрел на лохмотья старика. Рука его скользнула вниз.

— Все понимаю, Константин Сергеевич, — сказал сторож, — Чего тут показывать? Их будущую судьбу? Не надо. Не надо. Актер живет, пока у него есть сцена, пока можно надевать костюмы и громогласно произносить чужие фразы. А так…

Они обнялись. Я пожал слабую руку старика. Мы уже выходили из зала, но тут Станиславский оглянулся. Старик стоял на сцене темной тенью, раскинувши руки. Сильным, но старческим голосом он возопил:

— Извольте, я буду молчать; но расстаться с моими убеждениями я не могу: они для меня единственное утешение в жизни.

— Браво! — крикнул Станиславский. И когда мы уже оказались на улице пояснил: — Это реплика Жадова из «Доходного места». Помнит еще, а? А говорил, что забыл…

На улице было уже темно, но мы добрались до ворот фабрики, где я подозвал здоровенного охранника, который так неласково нас принял.

— Скажи, а тут выходил такой старичок? Хорошо одетый, с баулом и зонтиком?

— Вам зачем?

— Конкурент. Тоже лекарствами торгует.

— Не знаю. Полиция приехала. Убили кого-то. Знаете кого?

— Нет.

Парень достал цигарку и закурил, пряча ее в ладони.

— Нам разговаривать не положено.

Я сунул ему в карман рубль. Мужик кивнул.

— Был такой. С баулом.

— Ты его тоже останавливал?

Охранник кивнул.

— Только он мне документ показал.

— Какой документ?

Парень вдруг покраснел.

— Документ.

— Ты его не прочитал? — спросил Станиславский, — Не смог? Неграмотный ты?

— Если бы я был грамотный, то тут на воротах бы не торчал, — охранник поморщился. — Да только я учусь… но не шибко пока получается.

— Спасибо.

На поезд мы все-таки успели. Распрощались в Москве, не ожидая, что встретимся скоро — на следующий же день.