— Это все он, — Петухова указала на портрет, — Салтыков-Щедрин. Он ведь был вице-губернатором в городе. А мой муж служил у него. Правда, не говорил кем. Судя по всему, мальчишкой-прислугой. Это же в начале шестидесятых годов прошлого века. Что с ним такое приключилось тогда, я и не знаю, да только Иван Иванович совсем спятил на литературе. Взял и заболел ею с концами. Тверь — это же родина русской литературы! Она создавалась именно здесь, вот в этих… ну, в точно таких же стенах! Ну, как… Иван Иванович говорил, что родина. Тут тебе и Крылов родился, и Салтыков, он же Щедрин, и Лажечников тут… и Достоевский четыре месяца обретался. И Тверь описал в романе Бесы. Дурацкое, конечно, название в сравнении с нашим великим городом, но… ладно, хоть горшком назови, да только в печь не ставь. И вот — это стол, за которым работал Салтыков… Муж где-то нашел. Этот, говорит, самый. Я, говорит, ножки и столешницу протирал и вот тут дырочка. И я, говорит, за этим столом… сидел… писал… Только ничего не получилось. Писал он много, да все как-то нечисто, нехорошо. Вроде и мысли появляются, а потом, оказывается, это и не его вовсе, где-то слямзил.

Она вдруг уставила палец на меня.

— Он и вас мне описывал. Мол, вы с ним встречались год назад. Да только непохожи вы на того Гиляровского. Тот был постарше, с бородой. Хорошо одетый. С зонтиком. Фамилия ваша тут известна, а вот с портретами беда. Назвался Гиляровским, карточку газетную показал, да…

Рука ее нырнула в ящик стола и сунула в рот папиросу. Я понадеялся, что эта была папироса не самого Салтыкова-Щедрина.

— Курите, если хотите. Я курю. При муже стеснялась, таилась, а теперь… Чай не предлагаю, извините. Чай дорог сейчас. В общем, старался Иван Иванович, писал, а потом бросил это дело и решил открыть типографию. Вон, видите дверь в стене? Загляните.

Я встал, открыл дверь и посмотрел внутрь. В крохотной комнатке стоял на тумбочке ротапринт, машина для копирования документов.

— «Мультиграф»?

— Он самый.

— И как же вы на нем издали книгу?

— Никак. Иван Иванович печатал бланки для фабрик. Так, не особо много, когда надо было срочно что-то сделать. Все очень дешево. Какие там литографии? А? Не было никаких литографий! И вот приезжает Гиляровский и говорит: «Хочу отпечатать у вас свою книгу». «Где?» — спрашивает Иван Иванович. «Привезем вам станки, бумагу, краски, наймете людей, сделаем из вашего издательства настоящий адский конвейер новой литературы!» И сует бумагу. Иван Иванович струханул, а Курочкин аж взъелся, — «Подписывай», — говорит! И подписали. А потом… потом ничего. Ни станков, ни бумаги, ни денег, кроме аванса. Да и тот быстро кончился. И вдруг приезжает полиция и говорит: «А с чего это вы книжку без разрешения цензуры печатаете?» «Как, — спрашивает Иван Иванович, — мы ничего такого». А они ему в нос книгу эту суют. А там — наше издательство. Книжка хорошая, да вот не наша. Обыск сделали и бумаги подписанные нашли. Тут с мужем моим удар приключился. Он и помер. Хорошо, что помер быстро. Вот на этом самом стуле сидел… это там, где вы сидите, потом упал и все… нет его.

Я поерзал на стуле.

— То есть вы книгу не печатали?

— Нет! — ответил от дверей Курочкин, — Вот только Евсюков…

— Какой Евсюков? — обернулся Станиславский.

— Ну… Евсюков…

— Пустое это, — Петухова погасила сигарету о пепельницу, — Есть тут такой Евсюков. Нищеброд с Морозовского городка. Пришел однажды… это уже сразу после похорон было. И сказал, мол, муж мой спутался со странным человеком, и очистить его память ничего не стоит, главное, дать ему сто рублей, а он тогда в полиции все и расскажет.

— Так и дали бы, — подался вперед Станиславский.

У Петуховой аж глаза на лоб полезли.

— А где же я сотню найду? Все потратила на похороны.

Курочкин мялся у двери, а потом заявил:

— Вы на меня не серчайте. Тут загадка на загадке…

— А Евсюкова как найти? — спросил я.

— Мирона? В казармах морозовских. Он там у них фельдшером вроде.

Станиславский обернулся ко мне.

— Точно нам мимо Морозовский фабрики не пройти.

— Все это очень странно, — сказал я, поднимаясь. — По книге ее печатали в этом издательстве. И человек-то очень похож на нашего ботаника с поезда. Нет? А на самом деле — нет. Евсюков этот… непонятный тип. Откуда он знает того старикашку, который представлялся мной? Странно.

Петухова вышла нас провожать на крыльцо. Кучер тихонько похрапывал на своем месте. И тут Станиславский тихо спросил Петухову:

— А почему вы Курочкина наказали?

Она вздохнула.

— Жениться на мне вздумал теперь. Всю жизнь, говорит, любил. А вчера выпил и полез обниматься. Вот и наказала. До свадьбы — ни-ни.

— Но вы же уже были замужем. Только что.

Она строго посмотрела на Константина Сергеевича.

— Это у вас в Москве все такие вольные. А у нас тут порядок.

К морозовской фабрике мы ехали молча. Состарюсь, обязательно приеду жить в Тверь. Тут все какое-то домашнее. Кучер указал вперед, на кирпичные ворота.

— Вон она.

— А внутрь провезешь? — спросил Станиславский.

— Не. Это надо пропуск. Жетон такой. Там охрана, не пустят, если ты в пролетке. Пешком можно, а так…

У ворот он остановил лошадь, мы расплатились и вышли.

— До вокзала тут, наверное, не далеко? — поинтересовался Константин Сергеевич.

— Да вон, вдоль железки по дороге идите и минут через десять выйдете, — ответил извозчик и уехал.

Мы прошли через ворота и оказались на самой Морозовской фабрике. Я подошел к здоровому бородатому охраннику в длинном овчинном тулупе и спросил:

— А фельдшера Евсюкова где можно найти?

— Вам зачем?

Я пожал плечами.

— Ну… лекарства ему привезли.

Охранник смерил меня подозрительным взглядом.

— Водку, что ли?

— Нет, порошки разные. В гостинице оставили.

— Ну… если лекарства. Впрочем, он же и порошков может нанюхаться, это да. Вечно пьяным ходит. Справа цех обойдите, потом мимо складов. И вторая казарма слева. Там у нас врачи.

— Понятно.

Хуже всего, когда тебя посылают именно таким образом — мимо цеха, по складам и вторая казарма слева, это точно значит, что своего адреса ты не найдешь. Но ничего, спросим еще разок у кого-то другого.

— Ну пойдемте, — сказал я Станиславскому. — Или вы сразу в театр?

— Нет, я с вами.

Уж и не знаю, как так получилось, но мы двигались строго по указанному маршруту и точно попали к искомой казарме. Хотя она и не отличалась от остальных кирпичных зданий вокруг.

— Что же, — сказал я, — архитектура тут сильно отличается. Все громадное, в пять этажей. Нет, казармы-то двухэтажные, а вот цех.

— А вот там здание театра, кажется, — указал вперед Станиславский.

Точно, впереди виднелся вход с колоннами.

— Значит потом туда.

Я толкнул дверь под вывеской «Врачебный пункт» и вошел в ярко освещенный лампами коридор. И сразу уткнулся в жилистого мужика.

— Здрасти, — сказал я, — нам бы фельдшера Евсюкова. Где он?

— Евсюкова? — мужик прищурился. — Фельдшера?

— Его.

— Ага. Евсюкова. Понятно. Пойдём.

Мы пошли за человеком. Он привел нас к дощатой двери, открыл ее и пригласил:

— Заходите. Сейчас позову.

Мы вошли в небольшую комнату с лавкой и кучей мешков у стены. И тут же дверь захлопнулась и послышался скрежет замка.

— Эй! — крикнул я, бросаясь к двери. — Ты что?

Но сколько бы я ни стучал, сколько бы не кричал мужику, никакого ответа с той стороны больше не услышал.

— Запер нас, — сказал Станиславский, садясь на лавку. — Что-то странное в этом, нет?

— Вы просто очень догадливый, Константин Сергеевич!

Я сел рядом и стукнул кулаками по коленям.

— Что же такое! Что за город! Куда ни придешь, всюду случается гадость! То ругают, то запирают! Да что происходит!

— А что в тех мешках? — спросил Станиславский.

Я встал, подошел и проверил мешки.

— Грязное постельное белье.

— А. То есть склад. Наверное, при местной прачечной. Ну, наверное, придется подождать. Непросто же он так запер нас при упоминании Евсюкова. Как думаете, почему?

Я пожал плечами.

— Странно. Очень странно. Может, что-то случилось?

Что-то действительно случилось, я понял это, когда через пятнадцать минут замок снова щелкнул и в дверях появился полицейский офицер. За его спиной был кряжистый мужик.

— Вот эти вот. Пришли к Евсюкову.

Станиславский встал.

— По какому праву этот человек запер нас здесь? — он указал на мужчину. — Даже не спросив, кто мы такие и что нам нужно?

Офицер молча осмотрел режиссера, потом перевел взгляд на меня. Он был небольшого роста, плотный и, казалось, только что с обеда. На усах оставались крошки, которые он не успел еще смахнуть.

— А кто вы такие? — произнес он высоким и очень неприятным голосом.

— Я владелец золототканой фабрики Стани… Алексеев, — Константин Сергеевич назвался своим природным именем, а вовсе не Станиславским — тем псевдонимом, который он использовал для публики, — А со мной журналист Владимир Гиляровский.

Офицер откашлялся.

— Ну… а Евсюков вам зачем?

— По делу, — сказал я. — Вопросы к нему имеем.

— По какому делу?

Я замялся, а потом решил выложить всю правду.

— Я подозреваю его в том, что он владеет информацией о печати неподцензурной книги, подписанной моим именем.

— Какую книгу? А! «Сосуды порока»? Эта, что ли? — спросил офицер.

— Именно.

— Хорошая книга, да только безцензурная, помню.

Потом полицейский посмотрел на мужика.

— Так они пришли до того или после?

— После. Но, думаю, что-то тут не то. Я их и запер, — ответил коренастый. — Мало ли что. Думаю, подожду вас… на всякий… Черт его знает, что их принесло.

Офицер снова посмотрел на нас. В глазах его ничего нельзя было прочитать. Они оставались служебно пустыми. Настоящие полицейские глаза.

— Значит вам нужен Евсюков? Ладно, покажу вам его. Идемте.

Мы переглянусь со Станиславским и двинулись за офицером. Он недалеко провел нас по коридору, распахнул еще одну дверь и сказал:

— Вот он.