Не буду описывать встречу дома, вам, я думаю, это будет неинтересно, пропущу сдержанные рыдания, проклятья и угрозы… все-таки одно дело уехать по журналистской работе и другое — оказаться в тюрьме. Но утром я уже стоял у своего извозчика Водовоза и распоряжался доставить меня к Николаевскому вокзалу.

— Куды поедете, Ляксеич? — спросил он.

— В Тверь.

— А встречать вас когда?

— Сегодня же, поздно ночью.

Никакого багажа я не брал, все дела хотел сделать сразу и вечерним поездом вернуться в Москву.

— А вот и вы! — услышал я за спиной голос.

Я повернулся к Станиславскому, опиравшемуся на тонкую трость, и пожал плечами.

— Я еду в Тверь.

— Ага! — Константин Сергеевич поднял палец. Руки он уже прятал в тонкие кожаные перчатки. — Отлично. Вы едете в Тверь. В издательство.

— Именно!

— В Тверь… — он задумался.

— Вы просто здесь проходили? Или все-таки ко мне? — с усмешкой спросил я.

— К вам, конечно. Вчера так и не узнал, куда вы пропали… ну, с тем городовым.

— Сидел в тюрьме. В Бутырках.

Станиславский поднял свои густые черные брови. У него было странное лицо — все волосы уже седые, усы так же серебрились на концах, а вот брови были темные. Брови у Станиславского были намного моложе своего хозяина. То ли он их подкрашивал, то ли природа такая.

— И как там?

— У меня времени нет, — извинился я. — Я посмотрел расписание, поезд должен уйти через час. Я потом вам расскажу.

Но только я залез в пролетку, Константин Сергеевич немедленно оказался рядом.

— Нет-нет, — заметил он и достал портсигар, золоченый, с вензелем собственной фабрики. — Знаете, я всем сказался больным… дня на два-три. И мы сейчас вместе отправимся в Тверь.

— Зачем?

— Ну… Там фабрика Морозова. И хозяин вроде там, надо поговорить. И в конце концов я хочу поприсутствовать на вашем расследовании. В вашей книге…

— Не моей, — упрямо бросил я.

— В «не вашей» книге мы уже этим занимались. А главное, пока вы ничего не забыли, расскажете мне про Бутырку, про сидельцев в ней, кто они такие, каковы отношения и…

Водовоз обернулся к нам и спросил:

— Ну что, едем или нет?

— Едем.

Потом я взглянул на Станиславского. Тот закурил.

— Ничего я вам рассказать не смогу. Был я там всего полдня, да и занимался ерундой…

— Какой?

— Книжку эту дурацкую читал.

— Нет-нет, подождите…

Пока мы ехали до вокзала, я поведал Станиславскому мои «тюремные приключения». Но он все время задавал вопросы: какого возраста были арестанты, в чем были одеты, как себя вели, много ли среди них убийц и насильников, кто как сидел на нарах, кто как стоял или лежал, то есть буквально вытряс из меня всю душу. А потом, когда мы уже покупали билеты и шли на поезд, потребовал, чтобы я рассказал, с каким вниманием они меня слушали и какие замечания делали. Особенно его волновали жесты и гримасы. Я честно отвечал, что люди как люди, как будто в одной комнате собрали совершенно разных прохожих, набили их под завязку и закрыли на ключ. Далее, уже в купе, Константин Сергеевич переключился на тюремщиков. Когда я почти охрип, он откинулся на спинку сидения, прикрыл свои большие глаза и замолчал.

— Вам это зачем? — спросил я. — Снова будете что-то из Горького ставить?

— Нет. Просто собираю материал. Мы с вами творческие люди, Владимир Алексеевич. Но вся наша… извините, фантазия, строится на реальных событиях, людях и отношениях. Мы с вами все записываем в книжки.

Он достал из внутреннего кармана тетрадку в красивой кожаной обложке.

— Это моя тетрадь. А какова ваша?

Я с недовольством полез в свой карман и вытащил потрепанный блокнот с надорванным краем.

— Ну… хотите я вам потом подарю такой же, как у меня? — спросил Станиславский.

— Нет, спасибо, мне и своей достаточно.

Проводник принес нам чай. А еще мы заказали у него пирожки, поскольку поесть в ресторане вокзала времени совсем не было. Станиславский хотел было спросить про макароны с пармезаном, но проводник не понял.

— Простите, — нет такого в нашем буфете.

— Да, — улыбнулся Константин Сергеевич, — Пушкину было бы обидно.

Он посмотрел в окно и взвесил в руке свою тетрадь.

— А вот Гоголь, он всегда собирал факты. Не мог ничего придумать из головы. Все время записывал. И все его персонажи — это живые люди.

— Да ладно, живые! — усмехнулся я. — Гоголь же комедии писал.

— Да. Но все его типажи основаны на поведении настоящих людей. Просто он все гипертрофировал.

Поезд набирал ход, за окном мелькали опушки лесов, дороги, избы деревень. Скоро мы покончили и с чаем, и с пирожками, я тихо сказал:

— Знаете, что меня тревожит?

И посмотрел на Станиславского. Но тот уже похрапывал под мерный стук колес. Тетрадь он держал в руках — как спящий человек, безвольно прижимал к животу. Я облокотился на стол и снова уставился в окно.

Странный он, подумалось мне. Одет богато, держит себя с уверенностью, известный актер, чудесный режиссер, вообще очень непонятный человек, принадлежит миру театра, но при этом еще и фабрикант. Мог бы сейчас сидеть дома и ждать, когда я распутаю это странное дело с книгой. Или мог репетировать. Чего это Станиславский поехал со мной в Тверь? Просто ради того, чтобы услышать про Бутырку?

Дверь открылась, и в купе зашел благообразный старичок. Аккуратно стриженая борода, темный сюртук, чуть не со времен Николая Первого, длинный зонт, кофр и котелок на голове. Он взглянул на спящего Станиславского, кивнул и шепотом попросил:

— Позволите?

Я кивнул. Старичок поставил кофр под кресло, пристроил зонт и сел справа от меня.

— Шахтинский. Сан Саныч. Профессор ботаники.

— Гиляровский Владимир Алексеевич, журналист.

— А! — удивился старик, — Вы тот самый Гиляровский!

Я кивнул. Мои профессиональные занятия дали мне большую известность, судя по всему, даже среди ботаников, которые, как правило, общались с растениями.

— Тогда вот это, — старик указал на Константина Сергеевича, — актер Станиславский? Так?

— Именно.

— И вы едете в Тверь?

— Да.

— Прекрасно, — с восхищением произнес ботаник. — Я как раз недавно прочитал книжку о ваших приключениях! Никогда не думал, что люди могут быть такими же мерзкими, как растения! Но как вы здорово раскрыли это дело про убийство индийца!

Я чуть не крякнул.

— Знаете, — проложил шептать мне чуть не в ухо старик Шахтинский, — я часто думал, отчего Dionaea muscipula поедает насекомых и ящериц? Растение, которое питается животной массой! Причем названное в честь богини Венеры! Вы когда-нибудь встречали Dionaea muscipula вживую?

— Не знаю. Я по-латыни плохо понимаю.

— Ну! Ее называют еще Венерина мухоловка.

— Не помню.

— Удивительное растение! Переварив насекомое, она как бы срыгивает остатки. И они служат приманкой для других кузнечиков, мух и так далее. Но главное, если разбираться… нет, я не будут вам тут все подробно рассказывать, там сложная физиология, главное в другом. Чувствует ли она хоть что-то, поедая плоть? Мы не знаем никакого мозга у растений, но дело в том, что все они… очень организованы. Может, они и думают чем-то… не мозгом, может, у них совершенно другой процесс мышления, а? Химический. А вы видели росянку? Красивый цветок! И тоже хищный. А Byblis gigantea из Австралии? Кусты почти в полметра! Нет, конечно, у них есть корни, они также питаются и водой, но именно белки, которые они высасывают из насекомых, позволяют им быстро расти и развиваться.

— Алкалоиды, — я вспомнил свое дело про Секретный Ужин и целую историю с алкалоидами, которыми убивали людей.

— Конечно. Но кто дает приказ алкалоидам выделяться? Только ли изменение погоды? А как тогда впервые растения смогли выделить эти алкалоиды? При какой температуре они выделяются? А если зимой потеплеет, а летом похолодает? Все не так просто! Разума нет, но есть какая-то биологическая или химическая сила, которую мы пока еще не изучили. И вот, когда я читал вашу книжку, я думал: неужели и у людей точно так же? Что кроме доброты и сочувствия в них есть такое химическое, что-то очень противное и ужасное, без чего они просто не могут существовать. То, что заставляет их убивать таких же людей. Что-то, что находится вне мозга, какие-то процессы…

Станиславский раскрыл глаза.

— Интересная мысль, — сказал он. — Давайте поговорим поподробнее.

Мы потом разговаривали часа два. Вернее говорил в основном старичок-ботаник, а Станиславский делал пометки в тетради. Наконец поезд начал в очередной раз замедляться. Это была последняя остановка перед Тверью. Шахтинский вдруг засуетился, вытащил свой кофр, схватил зонт и, попрощавшись с нами, быстро ушел по коридору.

— Странный он человек, — сказал Константин Сергеевич.

— Почему?

— Пока просто странный.

Скоро мы вышли на вокзале. Как и в Москве, он носил имя «Николаевский». Одноэтажный, с синей крышей и колоннами дебаркадера. Большая, недавно построенная церковь. Потом поезд ушел и на другой стороне открылся огромное круглое строение — местный павильон для составов. Точно такой же был и в Москве.

— Что же, — сказал я, — увы, ни в Городские сады, ни в Путевой дворец мы не поедем. Надо бы сразу узнать, где тут помещается издательство «Петухов и Курочкин».

— Жаль, — со вздохом ответил Станиславский. — Город хоть и старый, да хотелось бы и посмотреть на него. Я слышал, при Екатерине после пожара он был отстроен заново.

Краем глаза я заметил движение в другом конце вокзала. Мне показалось, что там мелькнула знакомая фигура.

— Куда вы смотрите? — быстро спросил Станиславский.

— Нет… ерунда! — растерянно пробормотал я. — Он же вышел за станцию от Твери.

— Ботаник? — предположил Константин Сергеевич.

— Наверное, почудилось. Там была группа людей… Почудилось.

— Почудилось… — пробормотал Станиславский, вынул тетрадку и черканул в ней что-то.

Потом мы перешли вокзал насквозь. Я всматривался в людей, но нигде так и не увидел старика с кофром. Действительно показалось. С другой стороны, сойдя с крыльца, мы вышли на площадь и увидели биржу извозчиков. Не такую большую, как в Москве, но все-таки.

— Это что за тракт? — спроси Константин Сергеевич бородатого кучера.

— Станционное шоссе.

— Ага. Понятно. А знаешь где издательство «Петухов и Курочкин»?

— Есть такое. Но далековато. Полтинник.

— Идет.

— Только, — сказал извозчик, — через город придется прокатиться.

— Вот, — Константин Сергеевич обернулся ко мне. — А вы говорите, не увидим города. А Морозовская фабрика далеко?

— Недалече отсюда.

— Поехали! Сначала в издательство, а потом на фабрику.

— Это рупь будет.

— Хорошо.

Да, конечно, Тверь сильно отличалась от Москвы. Среди желтеющих тополей, ближе к центру дома были каменные, но их не мыли и не ремонтировали. Кроме того, они были двухэтажные, напоминая мне Замоскворечье. И уж ни в какую не могли равняться с пятиэтажными гигантами, которые строились в центре Москвы! Редко в Твери попадались третьи этажи. И поэтому казалось, что звонницы церквей возвышались над городом чуть не до самого осеннего неба. С ними могли разве что спорить столбы с бесчисленными электрическими проводами в центре, причем сбоку у каждого были прибиты железные пруточки, чтобы электрик в случае чего мог быстро добраться до обрыва. И Станционное шоссе, и все улицы в центр города были уложены булыжником, правда, каким-то неровным, как будто клали плоские и совсем разные камни, но часто от них уходили дороги с обычной утоптанной землей. Пахло в Твери по-другому, не как в Москве. Осенняя свежесть, иногда навоз и дровяной дым.

А еще здесь, как и везде в провинциальной России, люди одевались довольно бедно. Изредка вдруг проплывет пара женских шляпок, а все больше платки. Мужчин на улицах почти не было, они либо работали, либо служили. Прохожие шли по обе стороны дороги, а иногда и пересекали ее в любых местах. Движение было редким, все более телеги.

— Я предлагаю вот что, — сказал Станиславский, застегивая пальто, — сначала действительно поедем в издательство, а потом на Морозовскую фабрику. Там был пожар… не так давно. Но Иван Абрамович уже восстановил все здания. Это ткацкая фабрика, там есть механический цех, и я хочу посмотреть, какие машины он использует и как выстроена работа. И главное, там есть Народный театр. Вы знаете, что Морозов собирается построить в Москве театр для МХТ? Нет? Хочу посмотреть, как он сделал театр в Твери. Ну… просто так… осведомиться. Вы пойдете со мной?

— Конечно, пойду. Главное потом в Москву вернуться.

— Да-да. Конечно.

Мы переехали по мосту через широкую Волгу. Я даже залюбовался его коваными оградами. Потом улица стала узкой, немощеной. Каменные дома снова сменились деревянными. И, наконец, извозчик остановился около длинного барака с вывеской над крыльцом: «Издательство Петухов и Курочкин. Визитки, брошюры и литографии».

— Визитки и литографии, — пробормотал Станиславский, — пошиб-то мелковат. Это не издательство, а скорее печатня какая-то.

Я хмыкнул.

— Понятно. Хотели издать тайно. Небось, бумагу привозили с другого места. Каким же тиражом издана книга?

Мы сошли с пролетки. Я толкнул дверь и мы вошли в старую небольшую комнату с бюро, наверное, времен Павла Первого. Как будто украденном из Михайловского замка сразу после убийства. И следили за бюро плохо. Там сидел мужичок-с-ноготок, с прилизанными пегими волосами. Он поднял на нас водянистые глаза, шмыгнул носом и вопросительно наклонился.

— Здрасьте, — сказал я, — нам бы Петухова. Или Курочкина. А лучше обоих вместе.

— Ну, — тонким голосом сказал конторщик, — это, можно сказать, просто невозможно. А вы кто?

— Меня зовут Гиляровский Владимир Алексеевич. А это — Константин Сергеевич Станиславский.

— Кто?

Я повторил наши имена. И с каждой буквой лицо «Ноготка» удлинялось, как будто хотело превратиться в швабру. Потом он мелко перекрестился и сказал:

— Аспиды!

— Как это? — удивился Станиславский.

— Никого тут нет! — вскричал человечек. — Уходите! И не смейте больше возвращаться! А то я сейчас полицию позову.

— Ну зови, — сказал я, цапнул у стены плетеный стул и сел. — Я подожду.

— А что такое? — Константин Сергеевич развел руками. — Почему вы нас так встречаете?

— Аспиды! — взвился человек за бюро. — Люциферы! Сатанаилы!

За его спиной открылась дверь и выглянула зрелая дама с пышной рыжей прической.

— Ты чего орешь, Курочкин?

— Это Гиляровский и Станиславский!

Дама вошла внутрь. Вернее вошла — это не совсем правильное слово. Скорее, вплыла. Как вплывает огромная утка в маленькую лужу. Дама состояла из внушительных форм. Даже талия у нее отсутствовала или тоже была внушительной. Более обширная верхняя часть практически сливалась с не менее обширной нижней.

— А я слышу: аспиды, аспиды! Думала, что такое? И ведь действительно — аспиды и есть.

— Ага, — сказал я. — Вот это Курочкин. А где Петухов?

— Помер, — ответила низким контральто форменная женщина. — Из-за вас.

— Как это? — удивился Станиславский.

— Из-за вас! — крикнул «Ноготок», — Из-за вас! Помер! Вы убийцы, господа!

— Видите ли, — громко сказал я, — мы вовсе не те Гиляровский и Станиславский, про которых вы печатали книгу.

— Печатали? — снова закричал Курочкин. — Печатали?

Женщина сложила руки на груди (как это у нее получилось, я даже не мог себе представить), потом цыкнула на Курочкина.

— Погоди! Ты, Курочкин, наказан. Я сама разберусь! Идемте ко мне в кабинет!

Мы обогнули бюро и вслед за женщиной вошли в другую комнату.

Посреди стоял обычный деревянный стол с зеленым сукном.

— Вот… Не поверите, — сказала дама. — Это теперь самое ценное, что у нас есть. Ценнее, чем мы все, наша машина и вся наша работа.

Она села в добротное кресло и указала нам на стулья.

— Мой муж, Иван Иванович Петухов, скончался в результате всей этой аферы, — сказала она с ноткой грусти. — Поэтому издательство надо было бы переименовать в «Курочкин и Петухова», но мы оставили все как есть. Все-таки Иван Иванович столько труда вложил в это никчемное и дурацкое предприятие.

— Мы здесь, чтобы понять, кто и как вас обманул, — сказал Станиславский. — И мы ничего говорить не будем, а просто послушаем вас. Расскажите, что случилось?