Записка от Ферапонта пришла уже поздно вечером. Принес тот самый подросток, которого перекупщик звал «Малой». Причем какая-то странная записка. Мол, брошь нашлась, но она не у него. Её, мол, надо отловить.

— Что значит «отловить»? — спросил я Малого. Тот пожал плечами:

— Не знаю. Хозяин написал и все. Мол, завтра часа в три приходите. Не раньше. И не позже.

И быстро кивнув, он скатился по лестнице.

Следующим утром я позвонил по телефону, который оставил мне Головин. Потом сделал еще один звонок Станиславскому. В час дня мы встретились с режиссером у Охотного двора, прошли в арку и по черной лестнице поднялись в заветную комнату. Там уже был Шапшал и Головин. И с ними женщина. Высокая, в красивом строгом платье, со скромной прической. Она сидела в кресле и внимательно посмотрела на нас, когда мы вошли.

— Разрешите представить, — сказал контрразведчик, — это журналист Гиляровский Владимир Алексеевич и режиссер Станиславский Константин Сергеевич. А это, господа, Евгения Сергеевна Борцова. Она будет сопровождать принца во время сегодняшнего похода на Хитровку.

— Ваш сотрудник? — спросил я, когда мы со Станиславским поклонились.

— Нет. Евгения Сергеевна, скажем так, приглашенный специалист.

— Вот как?

Станиславский тонко улыбнулся.

— Наверное, вы должны изображать новую пассию принца? Правильно?

Женщина едва улыбнулась, но не ответила. Но Головин поправил.

— Мадемуазель Борцова будет его охранять.

— Охранять? — удивился Константин Сергеевич.

— Приглашенный охранник? — спросил я, — Но я не слышал…

— У вас, Владимир Алексеевич, есть такой друг, Петр Петрович Арцаков, который владеет частным охранным агентством, — сказал Андрей Андреевич. — «Ваш Ангел-хранитель», не так ли?

— Есть такой.

— И вы знаете, что в Москве есть несколько таких агентств. Но одно вы точно не знаете. Просто потому, что они оказывают услуги только женщинам. Оно называется «Амазонки». Я обратился к ним, попросив самую умелую охранницу. И вот Евгения Сергеевна будет сотрудничать с нами.

Молодая женщина коротко кивнула.

— Женская охрана? — переспросил я. — Кого же вы вообще охраняете?

— Женщин, — сказала Борцова мелодичным низким голосом.

— Мне сказали, что Евгения Сергеевна очень исполнительная и даже… скажем так, талантливая в своем деле, — продолжил Головин. — Конечно, мы проверили ее данные, но, увы, ничего. Это как раз странно, потому что у нас хорошие возможности для сыска. Как я понимаю, — он обратился к женщине, — ваши имя и отчество… они придуманы? Да?

Борцова спокойно кивнула. Головин пожал плечами.

— Но нам сегодня нужна женщина. А ваше агентство на хорошем счету в нашей структуре. Конечно, со временем мы выясним, кто вы на самом деле… просто ради порядка.

Мне подумалось, что Борцова не была чистокровной русской. У нее были коричневые глаза и тонкое лицо с большим ртом. Довольно длинный нос. А главное — рост волос скорее восточный, с завитками на висках. Может быть, она была помесью, ребенком русского солдата и какой-нибудь турчанки. Я заметил, что смотрит она на Станиславского, как будто изучает его. Да и он, кажется, не отрывает глаз от Борцовой.

— Константин Сергеевич? — спросил я.

— А? Я готов.

Тут слово взял Шапшал.

— Мы выедем через полчаса на трех извозчиках. Сначала вы. А следом поедем мы с принцем и мадемуазель Борцова.

— Вы тоже едете? — спросил я переводчика.

— Конечно. Во-первых, я всегда сопровождаю принца. А во-вторых, без меня вы с ним даже не поговорите. Он по-русски, как вы уже сумели убедиться, говорит плохо. Мы доезжаем до рынка. Вы нас ведете на место, прогулочным шагом. Время от времени мы останавливаемся и вы рассказываете нам… ну как бы проводите экскурсию. Потом вы доводите нас до того дома, где живет ваш перекупщик. И идете к нему. А мы будем вас ждать. Открыто, не скрываясь, скорее демонстрируя принца публике. Далее вы приходите, приносите брошь и отдаете ее валиахду. И тоже, постарайтесь сделать это широко, чтобы все увидели…

— Плохо это, — заметил я. — Если ее увидят, то тут же снова попытаются украсть. Вы и с рынка еще не выйдете…

— А валиахд тут же дарит эту брошь Евгении Сергеевне. Она кладет ее в карман, и мы выходим с рынка, садимся на тех же извозчиков и едем сюда.

Я закатил глаза.

— Выглядит все немного глуповато. Мы демонстрируем ценную вещь, отдаем ее женщине, а потом пытаемся выйти.

— Мы провоцируем, — спокойно сказал Головин.

— Кого? — не выдержал Станиславский.

— Всех. Но самое главное, английских агентов. Потому что сейчас всех наших сотрудников информируют, что принц выезжает на Хитровку.

— Но каждому дают специально подготовленную информацию? — спросил Станиславский.

— Именно так. Просто вам не обязательно знать, какую. Это, скажем так, уже наше внутреннее дело.

Он повернулся к Борцовой и спросил:

— Вы сможете в этой ситуации выйти с Хитровки и при этом сохранить брошь?

Она кивнула.

— Но на самом деле вам нужно сохранить принца, Евгения Сергеевна. Именно принца. Брошь не особо нужна. Понятно?

— Принца. Хорошо, — сказала женщина. Она встала. Оказалось, что я на полголовы ниже ее.

— Мой зонт? — спросила она Шапшала.

Он принес ей из угла сложенный зонтик темно-синего цвета.

— Идите за мной, — попросил переводчик Борцову.

— Подождите, — сказал я, — не все так просто. В записке сказано, что брошь мне могут не отдать. Ее нужно «отловить».

— Отловить? — переспросил Головин. — Что это значит?

— Думаю, мне укажут человека, у которого брошь. И я должен буду изъять ее. А как именно, я не знаю.

Андрей Андреевич взглянул на Борцову.

— Поможете?

— Да.

Станиславский наклонился ко мне и прошептал:

— Боже, нам в подмогу дают дамочку…

Шапшал остановился и задумчиво погладил бородку.

— Да… этот пункт мы не учли. Тогда мы все действуем так… Вы, Гиляровский, получаете информацию. Мы идем к указанному человеку. Забираем у него брошь. Выходим на улицу, дарим брошь госпоже Борцовой… и выходим.

— Мне не нравится эта новая история, — поморщился Головин, — тут у нас ничего не продуманно. Вот всегда так бывает, решаешь, решаешь, а потом все наперекосяк! Вы хоть знаете, у кого надо будет забрать брошь?

— Нет.

Андрей Андреевич махнул рукой.

— Придется отменить операцию… Я не могу все пускать на самотек.

Во внутреннюю дверь постучали. Шапшал подошел, отворил ее и поговорил со слугой. Потом вернулся к нам.

— Принц уже сел к извозчику. Что, просить его вернуться назад?

Я подумал, что принц-то ненастоящий, и потому Шапшал действительно может приказать ему вернуться. Переводчик смотрел на Головина. Тот думал.

— Поторопился ваш принц, — сказал он наконец. — С другой стороны, прямо сегодня можно все закончить… Ладно, поезжайте. Но если что пойдет не так — сразу возвращайтесь к извозчикам и дуйте сюда. Помните, что действовать вам придется самим, без моей помощи.

— В общем-то, мы и так действовали ранее без вашей помощи, — насмешливо признался Станиславский.

Борцова посмотрела на нас.

— Никакой самодеятельности!

— О! — удивился режиссер. — Мне еще ни разу не приказывали женщины!

Но Борцова просто промолчала в ответ. Её не интересовали слова Станиславского.

Предстоящая поездка явно воодушевила «принца». Он был одет со вкусом, но как бы скромно, в обычный серый костюм и котелок. Сверху накинул пальто с бобровым воротником. Принц сидел в пролетке радостный и все время улыбался. Шапшал подвел к извозчику Борцову и помог ей подняться на приступку. Принц заулыбался, но переводчик пригрозил ему пальцем и забрался в следующую пролетку. Потом он указал нам на третий экипаж. Мы тронулись первыми, а остальные две пролетки пристроились за нами.

— Странная женщина, — сказал Станиславский, — Очень закрытая. Но есть в ней что-то восточное, как вы считаете?

— Да, я заметил. Хотя точно так же можно сказать, что она похожа, например, на казачку. Я часто встречал в южнорусских степях таких красавиц.

— Да, действительно красивая. А что, Владимир Алексеевич, вы действительно никогда не слышали об этих… «Амазонках»?

— Нет, — подтвердил я, — не слышал. Надо будет спросить у Арцакова, может, он знает. Понимаете, эти агентства, они… не совсем законны. В принципе, они занимаются вполне легальным бизнесом, охраняют купцов, когда те перевозят крупные суммы. Могут проследить за нечестной женой. Или за конкурентом. Но иногда участвуют и в делах, которые вовсе не хотят засвечивать. Однажды я столкнулся с людьми Арцакова, когда их наняли, чтобы напугать одну женщину, владелицу ателье. Заставить ее продать свое заведение.

— И что вы сделали? — поинтересовался Станиславский.

— Поговорил с Петром Петровичем. А потом выяснилось, что наниматель их был негодяй, каких мало. Так Арцаков помог… Ну… в общем наниматель даже не дожил до ареста.

— Он убил его?

— Нет. Не он. Но да ладно. Действительно, надо спросить его про «Амазонок». Узнать цены, чем именно они занимаются. Бывают, знаете ли, случаи, когда помощь опытных женщин просто бесценна.

— Например?

Но договорить нам не удалось, извозчик подъехал к Хитровскому рынку и стал у тротуара. За нами выстроились и другие экипажи.

— Да, время не самое удачное, — пробормотал я, — всего час-два, пока светло. А потом начнет темнеть, и рынок превратится в местечко для негодяев.

Станиславский осмотрелся.

— Однако тут много и дорогих домов, — заметил он. — Разве обитатели не боятся ночной Хитровки?

— Нет. У воров и грабителей есть непреложное правило — не воруй там, где живешь. Именно поэтому обычные люди живут тут спокойно.

К нам подошли Шапшал, Борцова и «принц».

— Ну-с, — в голосе переводчика чувствовалось напряжение, — Владимир Алексеевич, ведите нас.

— Прошу. Следуйте за мной. Не отставайте. Не останавливайтесь. И ни с кем не говорите.

Мы стали спускаться по грязным булыжникам в самое хитровское «брюхо». Поравнялись с первыми рядами женщин, торговавших «рваниной», вареным и жареным мясом. А вернее, куриными шеями, внутренностями, ливером и так далее. Они клали их на старые ломти хлеба, причем, как правило, с отрезанной коркой, где, как я понимаю, завелась уже плесень. Группками стояли приехавшие из деревни рабочие, то переговариваясь, то просто глядя на нас. В какой-то момент подкатил «глава артели», предлагая хороших маляров и штукатуров, но мы не обратили на него внимания. Это тоже не укрылось от жителей Хитровки. Мол, странная идет компания. Три господина, женщина и иностранец.

Толпа стала погуще. И мелкий воришка попытался выхватить у Борцовой зонтик, чтобы потом скрыться среди народа. Но та незаметно двинула его кулаком по носу, и мальчишка с криком свалился в грязь. «Принц» залопотал что-то по-персидски, но Шапшал коротко ответил ему, и он замолчал.

Начали попадаться мне и знакомые лица.

— А, Ляксеич! Опять экскурсию привел! — крикнул длинный мужчина в халате, подпоясанный солдатским ремнем. — Актеры?

Я указал на Станиславского.

— Великий режиссер! Снова хочет посмотреть на ваше житье-бытье.

— Так давай его к нам. У нас девки просто огонь! Насмотрится!

— В следующий раз, — смеясь, ответил я.

Длинный ушел, а Станиславский тихо спросил:

— Это кто такой?

— Зазывала… ну как бы так. Тут же в домах и проститутки есть. Правда, самые ужасные, для крестьян. Зато дешевые.

Я посмотрел на Борцову:

— Знаете об этом?

— Да.

— И как относитесь?

— Никак.

— А я думал, что вы феминистка, раз таким делом занимаетесь.

Она просто быстро покачала головой и тихо толкнула пьяного старика, который слишком близко подвалил к «принцу». Старик сел на корточки и крикнул:

— О! Хороша баба! Дай пощупаю!

Наконец мы подошли к особняку Лопухиных.

— Константин Сергеевич, — сказал я Станиславскому, — постойте здесь. Я сам схожу. Надеюсь, будет быстро. Вас будет четверо, это уже сила. Обидеть вас пока не смогут — все преступники еще спят, как я знаю.

Пройдя в дом, я быстро отыскал комнату Ферапонта. Малой впустил меня без объяснений.

Откупщик Ферапонт Степанович сидел в кресле качалке и читал книгу в старинном кожаном переплете. Увидев меня, он загнул страницу.

— Слушай, Гиляй, — сказал он, даже не поздоровавшись, — ты что, при большой поддержке явился?

— Ну… актеры попросили привести их в злачные места, — оправдался я.

— Врать-то не надо! У тебя там Борцова стоит.

— А ты ее знаешь? — поинтересовался я.

— Я знаю, кто такая Борцова. Из «Амазонок» она.

— Откуда знаешь-то?

— Оттуда! Долго живу. Начинала она в Казани, шлюхой. А потом видел ее в Москве. Но совсем другая стала, конечно. Мог бы и не узнать, да только у нее стать такая… сразу в глаза бросается. Мне потом сказали, что она в «Амазонках» теперь. И все, никаких мужиков, понимаешь. Завязала с прошлым.

— А как ее раньше звали?

— А никак. Всех их звали Маньками. Как кобыл на рынке.

— Ладно, — я кивнул. — Брошь-то где?

— Брошь? Вот, понимаешь какая история. Не украли вашу брошь, нет. И продавать ее никто не хотел. Да только донесли мне, что нашла ее девка сумасшедшая, Оксанка Полтовчанка. Живет на Ивановской горке в церкви Трех Святителей на Кулишках, убирает там, полы моет, огарки собирает. У ней там местечко есть. Тихая вроде, такая блаженная, а вот все-таки нашла брошь и схоронила ее для себя. Баба же! С собою носит, не расстается.

— А ты-то как узнал? — спросил я.

— Люди ходят. Люди видят. Люди говорят.

Я помолчал, качая головой.

— Придется ехать на Кулишки.

— Нет! — Ферапонт Степанович достал часы и посмотрел на циферблат. — Ее сейчас приведут.

— Кто?

— Ты его не знаешь. Есть у нас тут один расстрига. Я его послал. Он скажет девке, что настоятель зовет, кадильник, мол, ему нужен.

— Зачем ему тут кадильник?

— А Бог его знает! Нет тут никакого настоятеля, конечно.

Тут до меня дошло. Ферапонт Степанович решил девушку обмануть, завлечь на Хитровку.

— Только ты того, — сдержанно заявил я, — мы брошь у нее возьмем, но главное, чтобы твои потом ее не обидели.

— Брось. Никто ее тут не обидит. Она же блаженная. Покормят, напоят да домой отправят. И вот еще что… ты платить когда будешь, прямо сейчас?

— Нет, погоди. Брошь получим и отплачу.

Откупщик пожал плечами и поскреб в своей бороде:

— Хорошо. Слово дал — держи. Иди уже на улицу. Ее сюда приведут. Скоро уже.

Я вышел к своим. Они стояли как солдаты в тылу врага, тихо и настороженно. Кроме разве «принца», который глазел по сторонам, будто его не на рынок привели, а в музей. И восторженно по-персидски о чем-то разговаривал с Шапшалом.

— Ну что, — спросил тот меня, — Где брошь?

— Сейчас принесут.

— Прямо сюда?

— Ну… глупость получилась. Ее подобрала одна девушка. Причем не проститутка и не торговка. Такая, немного… сумасшедшая. При церкви живет. А раз сумасшедшая…

— А! — Шапшал поднял палец. — Значит она здесь в безопасности. В Персии все точно так же относятся к умалишенным.

— Да? — удивился Станиславский.

— Народ тут простой, — объяснил я, — Это аристократы да интеллигенция не считают умалишенных за людей. А простые… они как бы с уважением.

Скоро двое вышли из-за угла. Низенькая сгорбленная женщина и при ней высокий священник. Вот только сразу было понятно, что священник ненастоящий. Ему бы бутылку в руки и кистень. И в пляс под гармонь — вот такой был священник, с драной бородой, подпоясанный веревкой. Мы замолчали. Парочка подошла к нам и женщина спросила:

— А где же настоятель?

— Придет сейчас, — сказал «священник» и икнул.

Я быстро подошел к Полтовчанке.

— Добрый вечер! Меня зовут Владимир Алексеевич. Я тут по делу. Вот смотрите, — указал на «принца», — иностранец тут давеча обронил брошь. И вернулся за ней. Брошь у вас. Не отдадите? Мы за нее заплатим.

— Какую брошь? — насторожилась женщина.

— Да знаете вы, какую. Вы же ее и подобрали! А мы вам денег дадим.

Женщина потупилась и, не глядя на меня, забормотала:

— Какая брошь? Нет у меня никакой броши! Нет броши!

— Смотрите, какой у этого иностранца убитый вид! — я подмигнул Шапшалу. Он тут же что-то сказал «принцу» и тот сделал скорбное лицо. — А вот девушка, которой он хотел эту брошь подарить.

Оксанка мелкими шагами подошла к нашему «принцу» и вдруг уставилась ему в лицо.

— Ай-яй-яй, — сказала она.

«Священник» ткнул меня в локоть.

— Это… твое благородие… я пойду, а?

— Иди.

Детина огляделся и шагнул за угол, пока Оксанка все еще смотрела на нашего гостя и повторяла свое «Ай-яй-яй».

Шапшал достал из внутреннего кармана кошелек и вытащил оттуда две купюры.

— Нет-нет, — быстро сказал я ему, — не светите деньгами. Здесь не надо. Увидят, плохо будет.

Шапшал спрятал кошелек.

— Ай-яй-яй, — сказала Оксанка «принцу». — Ты зачем обманываешь?

— Ого, — тихо заметил Станиславский, — Это она про что?

— Кто же ты такой-то? — снова спросила «принца» женщина.

Шапшал что-то прошептал ему, и наш иностранец, гордо подняв голову, ответил по-персидский.

— Нет-нет, — даже не дожидаясь перевода, сказала ему Оксанка. — А значит и брошь не твоя. Замутил ты что-то, миленький, не твоя это вещь. Не буду тебе ничего отдавать.

— Блаженная! — с восторгом сказал Станиславский, достал тетрадь и начал что-то быстро записывать.

Полтавчанка развернулась, чтобы уйти, но тут Борцова взяла ее за плечо.

— Отдай брошь.

Оксанка раскрыла рот и дико закричала. Головы людей начали поворачиваться. Да и мы немного отшатнулись от этого вопля. А сумасшедшая вдруг метнулась зайцем в сторону, пригнулась и побежала обратно на Иванову горку.

— Держи ее! — крикнул я.

Мы побежали за беглянкой.

Что тут началось! Оксанка мчалась, не разбирая дороги, сшибая котелки с едой и груды тряпья, отталкивая от себя баб и мужиков. Шум, дикие крики, ругань: настоящий хаос возник прямо перед нами. Да и сама девка вопила нечто нечленораздельное. Но безумие Оксанки передалось и мне — я несся, как лошадь по манежу, сбивая всех, кто попадался. Остальные неслись следом. И там также царили крики, ругань, вопли, проклятия. И все-таки Оксанка не успела убежать далеко. Борцова, несмотря на свою юбку, вдруг вырвалась вперед меня, толкнула женщину в спину и они повалились на землю. Потом Борцова поднялась.

— Не трогайте ее, — сказала она. — Она больна. Шляпку мою найдите.

Подбежавшие люди оттеснили нас от бедной женщины, подняли ее, заохали, кто-то сунул ей пирожок. Многие смотрели на нас как на настоящих бандитов!

— Где принц? — спросил Шапшал.

— Я думал, он с нами, — сказал Станиславский, — мы все побежали и он…

— Где принц?

Мы, протолкавшись через толпу, вернулись к месту, с которого началась погоня, но и там «принца» не было. Зато стоял Ферапонт.

— Потеряли кого?

— Да. Ты не видел того усатого мужчину, с которым мы пришли?

Ферапонт поднял руку.

— Брошь отобрали?

Я взглянул на Борцову. Та кивнула.

— Да.

Станиславский стоял, упирая руки в колени, и тяжело дышал.

Борцова разжала кулак. Там была брошь. Ферапонт повернулся ко мне.

— Теперь плати, как обещал.

Шапшал быстро подошел к откупщику.

— Где мой товарищ?

Ферапонт Степанович погладил бороду.

— Сначала деньги за брошь.

Шапшал отсчитал купюры. Я хотел снова остановить его, но потом просто махнул рукой. Откупщик сунул деньги в карман, не считая.

— И еще двадцаточку за информацию про усатого.

Шапшал передал ему и эти деньги.

— Только вы убежали, заявились два мужика с револьверами. Они и увели вашего иностранца.

— Куда?

Ферапонт указал влево.

— Там улица. И, как я понимаю, у них повозка была. Только вы не успеете. Уехали уже.

— Какие они? Как выглядели? — спросил я.

Ферапонт пожал плечами.

— Пальто. На головах котелки. Один повыше, высокий. Второй пониже.

— А лица разглядел?

— У них шарфы были намотаны. Не видел я лиц.

Шапшал вдруг плюнул на землю и разразился громкой персидской речью.

— Ругается, — тихо сказал Станиславский.