Очутившись наконец дома, я поскорее расположилась со своими артефактами за рабочим столом. Первый из них лежал непосредственно передо мной, второй чуть поодаль. Я вновь и вновь всматривалась в фотографию, не переставая злиться, что так легко позволила себя одурачить.

До сих пор я довольствовалась лишь устным описанием Белорецкого. Теперь же могла воочию убедиться, что он действительно был весьма привлекательным, даже красивым мужчиной, видимо несколько располневшим с возрастом. Но эта полнота придавала ему некую барственность, этот эпитет я уже слышала от одной из своих собеседниц и сейчас находила его вполне оправданным. В несколько томном, невозмутимом взгляде читалась лишь уверенность вполне довольного жизнью человека.

Но отнюдь не красота Белорецкого и не великолепие пейзажа стали причиной шока, который я испытала, взглянув на фотографию. Рядом с Белорецким, положив ладонь на его руку, сидела не кто иная, как Ольга Викторовна Осокина. Во время моего визита я отметила, что, несмотря на свалившееся на нее горе и довольно взвинченное состояние, Осокина все же довольно привлекательная женщина.

Теперь же, глядя на случайно добытый снимок, я призналась самой себе, что в легком светло-лиловом сарафане, открывавшем загорелые руки и шею, с распущенными по плечам густыми темными волосами Ольга Осокина без преувеличения выглядела просто сногсшибательно. Взгляд больших темно-карих, почти черных глаз казался полным нежности и чуточку усталым. Можно было предположить, что влюбленная пара совсем недавно предавалась бурным эротическим утехам, а после мужчина и женщина, довольные и счастливые, вышли прогуляться по саду и устроились на скамейке в самой живописной его части. Здесь и застали их гости со злостными намерениями запечатлеть эту любовную идиллию.

Однако на фотографии оказалась куда более важная деталь, намертво приковавшая мое внимание. В ушах Осокиной поблескивали серьги, с одной из которых я была очень хорошо знакома. Легкие серьги-подвески с розоватыми камушками, гармонично сочетавшимися с цветом сарафана.

Вынув из пакетика украшение, найденное в коттедже Белорецкого, я сравнила ее с серьгами на фото. Сомнений больше не было — украшение принадлежало Ольге Осокиной.

Значит, Осокина была в особняке Белорецкого незадолго до его смерти. Ведь не могла же одинокая серьга валяться возле кровати с тех самых пор, как Артемий Белорецкий женился на Виолетте и, если верить его приятелям, перестал водить туда других женщин. В противном случае давненько в этом коттедже не делали уборку.

Но какова Осокина! Я вновь испытала приступ стыда, вспомнив, с какой легкостью поверила, что она не была знакома с Белорецким. Просто с самого начала приняла это на веру, без малейших колебаний. И сколько еще лжи нагородила мне эта ушлая дама во время нашей недолгой беседы?

Зачем она лгала, отрицая свое знакомство с Артемием Белорецким? Чтобы отвести от себя подозрения в убийстве? С точки зрения логики эта версия имела право на существование, особенно если учесть найденную в коттедже серьгу.

Но как я смогу уличить Осокину в убийстве Белорецкого, выполнив таким образом заказ моей клиентки? К тому же в этом случае я буду обязана поставить в известность официальное следствие. Предположим, я заявлюсь к Осокиной во всеоружии, то есть с серьгой в одной руке и с фотографией на смартфоне в другой. Размахивая этими грозными средствами поражения у нее перед лицом, я потребую, чтобы она немедленно призналась в совершенном преступлении, после чего подробно изложила свои показания в письменном виде, поставив подпись и число.

И тотчас в моем воображении появился образ Осокиной, презрительно хохочущей надо мной во все горло. Вдоволь навеселившись, она попросту выставит меня за дверь вместе с моими неопровержимыми доказательствами. Приблизительно такой же результат ожидает меня, если я поделюсь своими подозрениями с официальным следствием. Вряд мои доводы убедят вновь запустить в производство уже закрытое дело.

Я вновь принялась задумчиво рассматривать украшение. В сущности, это лишь мне представляется очевидным, что на фото примерно двухлетней давности и передо мной на столе одна и та же серьга. Справедливости ради следует признать, что украшение не относится к разряду эксклюзивных. Мало ли кто мог потерять его в коттедже не отличавшегося строгостью нравов мужчины.

И вновь, как и во время моего тайного визита в коттедж, мне пришла в голову мысль, что серьгу могла обронить Вероника Георгиевна. Я ведь тогда почти не усомнилась, что украшение принадлежит моей клиентке, даже собиралась вернуть ей эту находку. Что ж, для чистоты эксперимента мне все же придется встретиться с Лиховцевой, чтобы окончательно развеять сомнения по этому поводу.

— Вы что-то выяснили? — послышался знакомый взволнованный голос, прежде чем я успела поздороваться.

— Добрый день, Вероника Георгиевна, — ответила я на вопрос приветствием, давая понять, что декорум никто не отменял.

— Здравствуйте, Татьяна Александровна. Я, простите мою поспешность, просто вся на нервах. — Лиховцева, видимо, обуздала свою горячность. Прозвучало даже некое подобие извинения.

— Я действительно кое-что выяснила, — туманно сообщила я, — но мне необходимо встретиться с вами, и чем скорее, тем лучше.

Выпалив все это на одном дыхании, я дала возможность своей собеседнице ответить.

— Я готова встретиться прямо сейчас, — судя по голосу, Лиховцева немного растерялась, — но я на работе, в клинике. Если вам удобно, сможем поговорить на заднем дворе, погода прекрасная… Или вечером, у меня дома, или у вас, можно и в кафе…

— Меня вполне устроит разговор возле клиники, — смилостивилась я, поскольку голос в трубке звучал все тише и жалобнее.

Непонятно, почему моя клиентка так всполошилась. У меня тотчас появились неприятные подозрения — уж не боится ли Лиховцева, что мои поиски привели непосредственно к ней? Как к убийце Белорецкого?

Заверив клиентку, что буду возле клиники так быстро, как только смогу, я, прихватив пакетик с украшением, направилась к своему авто.

Выискивая наиболее свободный от пробок путь, я параллельно обдумывала возможную причастность своей клиентки к гибели Артемия Белорецкого. Более неприятного занятия для частного детектива трудно вообразить, во всяком случае, в моем собственном представлении о профессии. А основания для того, чтобы начать подозревать Лиховцеву, у меня появились, ведь теперь я знала о новом завещании Белорецкого. И доля моей клиентки в нем оказалась отнюдь не бросовой.

Внезапно я осознала, насколько зыбким оказался фундамент, на котором строилось мое расследование. В сущности, я опиралась лишь на показания свидетелей, большей частью непроверяемые. Ведь солгала же мне Осокина, что знать не знала никакого Белорецкого. И о факте их довольно-таки близкого знакомства я узнала случайно, причем от свидетеля, на откровенность которого меньше всего рассчитывала.

Может, Вероника Георгиевна рассказала мне о последнем свидании с Белорецким далеко не все, а лишь то, что сочла нужным? Что, если между ними произошел совсем другой разговор? Ведь Белорецкий мог и рассказать ей о завещании, несмотря на условие его официального обнародования. А что, выпил лишнего да лишнее же и сболтнул. Лиховцева взяла это на заметку, а после они поссорились. Тут Белорецкий возьми да и заяви — все, мол, никакого тебе бонуса, завтра иду к своему поверенному и исключаю тебя из наследников. И тем самым подписал себе смертный приговор.

Логично? На мой взгляд, более чем. Лиховцева разыграла спектакль с бегством с оскорбленным видом, после чего потихоньку вернулась, никем не замеченная, и затаилась где-нибудь в коттедже или во дворе. Дождалась, когда Белорецкий, окончательно опьянев, заснул, а потом проделала трюк с забитым дымоходом. После чего действительно выбралась из коттеджного поселка, на этот раз приняв все меры, чтобы остаться незамеченной.

Да, но ведь на месте предполагаемого преступления я нашла серьгу Осокиной. Хотя, чтобы подтвердить именно этот вывод, я и еду сейчас к Лиховцевой.

Итак, если серьга принадлежала Осокиной, значит, все то, что я надумала насчет Вероники Георгиевной, полностью применимо и к Ольге. Ведь Ольга Викторовна Осокина тоже упомянута в завещании, и ее доля не менее привлекательна. Да уж, схлестнулись две дамочки, и хорошо, если только в моем воображении.

За этими мыслями я не заметила, как подъехала к нужному зданию. Вероника Георгиевна выбежала чуть ли не в ту же минуту, как только я позвонила, что жду ее у входа.

— Пойдемте, Татьяна Александровна. — Лиховцева в белом халате выглядела деловитой и энергичной.

Смятения, которое улавливалось в ее голосе во время нашего недавнего разговора, сейчас не было и в помине. Быстрым, решительным шагом она провела меня во внутренний двор клиники, оказавшийся на удивление уютным. Аккуратные газоны, клумбы с разноцветными петуниями, а вдоль бордюра, отделявшего череду удобных скамеек от площадки, высилась каштановая аллея, в тени которой мы и расположились для беседы.

Я без лишних предисловий извлекла украшение, предъявив его Лиховцевой на раскрытой ладони.

— Вероника Георгиевна, посмотрите внимательно, это ваше украшение? — спросила я, пристально наблюдая за реакцией моей клиентки.

Лиховцева, равнодушно посмотрев на серьгу, покачала головой.

— Нет, — ответила она, удивленно подняв брови. — Это что-то молодежное, совсем не мой стиль. Я предпочитаю минимализм. Хотя висюлька красивая.

Тут выражение ее глаз начало меняться, словно Лиховцева что-то заподозрила. Она явно собиралась задать вопрос, но я предусмотрительно перебила ее своим:

— Скажите, Вероника Георгиевна, Артемий Витальевич упоминал при вас о том, что собирается оставить завещание?

Глаза Лиховцевой изумленно расширились.

— Завещание? Тема? Что вы, он же был жутко суеверным! Иногда даже до абсурда доходило, все приметы соблюдал. Мы с ним как-то собирались в ресторан, но пришлось вернуться за ключами от машины. Так он решил остаться дома, ни в какую не желал выходить из дома — плохая примета! А вы говорите — завещание! Это же для него все равно что накликать…

Вероника Георгиевна немного помолчала, словно заново обдумывая вопрос.

— Да и кому он мог что-то завещать? Если бы его жена не погибла, она и так стала бы единственной наследницей по закону. А больше у него никого и не было. Сам иногда говорил: «Я один как перст». Нет, — решительно заключила она, — не было у Темы никакого завещания.

И вновь мне не оставалось ничего иного, как принять слова Лиховцевой на веру. То есть ее заявление, что Белорецкий не оставил завещания, и ее, Вероники Георгиевны, в этом уверенность. Сама-то я знала, что завещание существует, а также его содержание.

— Я должна показать вам фотографию, — начала я, попутно спешно обдумывая наиболее подходящую формулировку, — но очень вас прошу набраться терпения и постараться сохранять спокойствие.

Выдав это загадочное предписание, я тотчас сообразила, что мое предостережение, скорее всего, произведет прямо противоположный эффект.

Так оно и произошло. Лиховцева уставилась на меня неподвижным взволнованным взглядом.

— Что за фотография? — спросила она резким голосом. — Зачем вы меня пугаете?

Мне не оставалось ничего другого, как продемонстрировать фотографию Белорецкого в компании Осокиной.

— Вам знакома эта женщина? — Я с тревогой ожидала бурной реакции Вероники Георгиевны. Что ж, она не заставила себя ждать.

— Ах он!.. — Лиховцева прижала ладонь к горлу, словно ей внезапно стало трудно дышать, и на несколько секунд воцарилось молчание, которое, впрочем, меня не обмануло.

— Так он с этой стервой! Он все это время!.. А я!.. А он!.. — полился поток гневных бессвязных восклицаний.

— Вероника Георгиевна, пожалуйста, возьмите себя в руки, — потребовала я, мысленно досадуя, что загодя не подготовилась к этой довольно непростой части диалога. Видимо, сказалась моя любовь к разного рода импровизациям.

— Нет, я с ней незнакома, — ответила Лиховцева, тяжело переводя дыхание. — Просто знала, что он с ней раньше… Видела их как-то в Пристанном, когда сама приехала в неурочное время, — она зло усмехнулась, — без предварительной договоренности. Да и потом два или три раза в городе. Я ее сразу узнала — родимое пятно на пол-лица.

Это, конечно, было явным преувеличением. Родинка на лице Осокиной была хотя и приметной, но вовсе не гигантских размеров.

А Вероника Георгиевна, резко повернувшись ко мне, сказала то, чего я меньше всего ожидала:

— Знаете что, Татьяна Александровна. Я решила с этим покончить, в смысле, с самим дурацким расследованием. Сама уже не понимаю, зачем я в это ввязалась. Но вы ничего не теряете, сейчас я в последний раз переведу вам гонорар, это за сегодняшний день.

Она принялась производить манипуляции на своем смартфоне, не обратив внимания на мой протестующий жест.

— Ну вот, все улажено, — удовлетворенно сообщила она, убирая телефон в карман халата. — Будем считать, что это просто несчастный случай. Помните, как вы сказали в нашу первую встречу?

Еще бы мне не помнить, именно тогда я и решила взяться за это расследование.

— Вероника Георгиевна, независимо от вашего решения я продолжу искать убийцу Артемия Белорецкого, — твердо заявила я вместо ответа на вопрос моей, возможно уже бывшей, клиентки. — В соответствии с вашим решением мы прекратим наше дальнейшее взаимодействие прямо сейчас, но, как я уже сообщила, расследование я продолжу. Речь идет об убийстве человека, и я буду содействовать официальному следствию. Вам же с данной минуты я прекращаю сообщать какие-либо сведения о ходе расследования, как и о его результатах.

Лиховцева испуганно посмотрела на меня.

— Нет-нет, что вы, — взволнованно возразила она, — я так не могу. Конечно, я продолжу платить вам, согласно условиям договора. Я ведь тоже хочу узнать, кто его убил, и чтобы убийцу наказали. Простите мне мою минутную слабость. Просто очень уж обидно, я ради него в лепешку расшибаюсь, а он мне такое устраивает.

В своем взвинченном состоянии Вероника Георгиевна, по-видимому, не замечала, что говорит о покойном Белорецком как о живом человеке. Она резко замолчала, словно ей не хватало воздуха, чтобы продолжать свою обличительную речь.

Воспользовавшись этой паузой, я уточнила:

— То есть мы продолжаем наше взаимодействие на прежних условиях?

Она решительно кивнула:

— Да, продолжаем.

— Тогда, Вероника Георгиевна, — сурово потребовала я, — давайте на будущее договоримся раз и навсегда — вы меня больше не обманываете и ничего не утаиваете, хорошо?

Лиховцева бросила на меня смущенный взгляд и коротко ответила:

— Хорошо.

— Почему вы мне не сказали, что у Артемия Витальевича есть… была еще одна пассия?

Лиховцева прикусила нижнюю губу.

— Так стыдно же было, поймите! — решилась она на ответ. — Делила его то с одной женой, то с другой. Да еще в промежутке была у него не одна. Я ведь не знала, что это важно. Думала, ну не скажу, больше ведь она не объявлялась. А вот как все обернулось.

Вероника Георгиевна обхватила себя руками, видимо все еще не в силах успокоиться.

— Мне ведь и брак-то законный с ним был не так уж нужен, — продолжала она. — Просто хотела, чтобы он был только мой, ну или просто всегда был со мной. Но для этого все же лучше было выйти за него замуж. Но после его свадьбы с Виолеттой я решила — все, больше нам видеться не надо.

— Вероника Георгиевна, — строго спросила я, — о чем вы еще умолчали?

Она недовольно покосилась на меня.

— Я не понимаю…

— Вы помните тот день, когда погибла Виолетта? — Я резко сменила тему, чтобы сбить Лиховцеву с толку, и она клюнула.

— Да, конечно, помню. Мы все были в шоке…

— В ходе расследования мне удалось установить, — продолжала я нарочито официальным тоном, — что в тот самый день Артемий Витальевич собирался навестить, по его собственному выражению, свою старую знакомую. То есть можно предположить, что у него было свидание с другой женщиной. Это свидание было с вами или… — Я запнулась, не зная, известно ли Веронике Георгиевне имя ее бывшей соперницы.

— Со мной, — грустно посмотрев на меня, ответила Лиховцева.

— Вы ведь говорили, что после женитьбы Белорецкого с ним не встречались, — не смогла я удержаться от упрека.

— А я и не встречалась, — спокойно сказала Вероника Георгиевна.

Я почувствовала себя так, словно мне в голову встроили карусель, на которой вместо лошадок мчались надписи «да» — «нет».

— Так было свидание или нет? — Должна же эта карусель остановиться на каком-то определенном слове.

— Свидание было, но мы не встречались.

Это уже становилось совершенно невыносимым.

— Вероника Георгиевна, — я слегка повысила голос, окончательно теряя терпение, — вы решили меня запутать или свести с ума?

— Сейчас я вам все объясню, — обнадежила Лиховцева. — Тема действительно пришел в тот день ко мне домой. Вернее, попытался. Я просто не открыла ему дверь. Он ведь пришел без предварительного звонка, зная, что я дома. Но я через дверь сказала ему, чтобы он уходил.

— И он ушел?

— Он сказал, что будет недалеко от моего дома, позвонит мне. Чтобы я хотя бы не отказала ему в разговоре, раз уж не хочу его видеть. Я ничего не ответила, но вскоре действительно раздался звонок, уже телефонный. И я все же на него ответила…

— А можно узнать подробности вашей беседы? — спросила я после недолгой паузы, давая своей собеседнице возможность немного успокоиться.

— Да ничего особенного мы друг другу не сказали. — Лиховцева пожала плечами. — Он говорил, что очень жалеет, хотел бы начать все заново. Но, как я поняла, сам не знал, что именно. Сказал, что любит, скучает, понимает, как виноват передо мной. Просил прощения, что испортил мне жизнь. И еще сказал, что ждет меня возле дома, если я вдруг передумаю.

— Но вы не передумали? — уточнила я.

— Нет. — Вероника Георгиевна со вздохом покачала головой. — Когда надо, я умею быть твердой. Или наоборот — когда не надо…

Вновь воцарилось молчание, и я искренне надеялась, что недолгое. Лиховцева явно собиралась что-то добавить, но по какой-то причине не решалась.

— А после ее смерти, то есть самоубийства его жены, я к нему все же приехала, — тихо произнесла она. — Я вам об этом рассказывала. Лучше бы не приезжала, хоть гордость бы сохранила, а так — ничего…

Я, решив обойти довольно скользкую психологическую тему, задала свой следующий вопрос:

— Но на похороны вы все же решили не приходить?

— Нет, на похороны я не пошла, — отозвалась Лиховцева странным безжизненным голосом. — Не хотела с этой столкнуться, — она указала на телефон в моей руке. — Думала почему-то, что она обязательно явится. Боялась, что не сдержусь, наброшусь на нее, и во что тогда превратятся похороны? Странным он все-таки был человеком, — произнесла вдруг Вероника Георгиевна с удивленной улыбкой, словно только сейчас это осознала. — Все в нем было перемешано — и плохое и хорошее.

«Как и в любом из нас», — мелькнуло у меня в голове.

— Да, но у него все же это было как-то по-особому. — Лиховцева произнесла это таким тоном, словно я высказала это вслух. Впрочем, чему тут удивляться. Иногда наши мысли не так уж трудно угадать, а у Вероники Георгиевны в ее стрессовой ситуации чутье обострилось многократно. — Пусть он был эгоцентричным, самовлюбленным, да каким угодно! Мне все же он смог дать настоящее счастье, ну и страдания, конечно… Да и в материальном плане, надо признать, я многим обязана ему. Это ли не любовь!

Тут, оборвав свою несколько пафосную речь, Вероника Георгиевна повернулась ко мне и сказала самым обычным человеческим тоном:

— Найдем его убийцу, да, Танюш?

— Думаю, что найдем, — осторожно пообещала я и отправилась на поиски упомянутой персоны.

Итак, больше выяснять было нечего, серьга действительно принадлежала Ольге Осокиной. Я была вынуждена признаться самой себе, что не сомневалась в этом с того самого момента, как только увидела фотографию влюбленной пары. Однако что-то все же побудило меня отправиться к моей клиентке именно по этому поводу, и, как оказалось, не зря. А Вероника Георгиевна тоже хороша! Ну что ей стоило рассказать мне о наличии второй пассии Белорецкого?! Тогда я не выглядела бы настолько по-идиотски во время визита к Осокиной, зная об их отношениях. Вновь вспомнилась стрела, которую я в самом начале расследования начертила у себя в блокноте. Уж не Ольга ли Осокина держала в руках тот самый лук, из которого ее выпустили? Но как ей это удалось?

Виолетта, Никита, Белорецкий… Никита…

Внезапно я ощутила острую головную боль, словно разящая стрела вместо Белорецкого угодила в меня, причем прямо в висок. Невольно приложив ладонь к пульсирующей болью точке, я услышала знакомый удивленный голос:

— Татьяна, ты? Что-то случилось?

Изумленно осмотревшись, я обнаружила себя на пороге кабинета Кирьянова.

— Володь, прости, но это снова я. — Более нелепой фразы мне не удалось бы даже специально придумать.

— Да я вижу, что это ты. — Подполковник, похоже, не на шутку встревожился. — Да ты сама на себя не похожа! Что, голова разболелась? Ну-ка, проходи поскорее, садись…

Володька принялся суетиться вокруг меня, наливая мне минеральной воды и одновременно пытаясь найти в ящике своего стола лекарство от головной боли.

— Да куда ж они… — бормотал он.

— Нет-нет, Володь, все в порядке, — поспешила я успокоить разнервничавшегося Кирю. — Я просто задумалась.

Едва я это произнесла, как головная боль чудесным образом улетучилась. Кирьянов внимательно посмотрел на меня, и недоверие в его взгляде смешалось с облегчением.

— Да, выглядишь ты гораздо бодрее, — удовлетворенно констатировал он наконец. — Уф, напугала… Ну, рассказывай.

— Володь, ты ведь занимаешься делом об убийстве Никиты Осокина? Которого искромсали в лесу?

Подполковник заметно помрачнел.

— В том числе и я… — туманно подтвердил он.

— Но ведь следствие выяснило, что никаких особых долгов у него не было, — сбивчиво попыталась я донести основную мысль. — А ведь наверняка всю его доступную переписку изучили, разве не так?

— Так, конечно, — отозвался подполковник, явно думая о чем-то своем. — К чему ты клонишь?

Тут Киря, словно внезапно очнувшись, обернулся ко мне.

— А в их переписке с Виолеттой тоже не поднимался денежный вопрос? — напирала я. — Ну хотя бы косвенно?

— Никакой переписки с Виолеттой не было, — пожал плечами подполковник. — Он вообще был не любитель много писать, судя по всему. Так, привет-пока. С сестрой иногда общался, какие-то отрывки. Мол, завтра забегу, все в таком роде. Ну и с парой приятелей. Тоже ничего особенного — в бар завалимся, классно вчера оторвались…

Подполковник на минуту задумался и решительно покачал головой.

— Нет, — заключил он, — из его переписки мы ничего информативного извлечь не смогли.

— Володь, ну как же ты не видишь! — Я нетерпеливо хлопнула ладонью по столу, и Киря изумленно воззрился на меня.

— Да что я должен видеть? Объясни, наконец! — вспылил подполковник.

— Не могло у него не быть переписки, — убежденно заявила я. — Он наверняка общался с Виолеттой. Но ее переписку никто не проверял, ведь с самого начала было ясно, что девушка свела счеты с жизнью, и дело закрыли. Как ни печально, но это именно так.

— М-да… — Киря задумчиво кивнул. — Все так и есть. Жаль девушку, очень жаль, но ничего не поделаешь. Ну а ты почему об этом вспомнила?

— Потому что две эти смерти связаны, — хладнокровно ответила я, хотя особого спокойствия не ощущала, скорее наоборот. — Я уверена, что Никита и Виолетта общались. И вполне возможно, что они вели тайную переписку, причем Никита создал новый аккаунт, сообщения с которого были доступны только Виолетте.

— Что-то мудрено, Танюш, — Киря с сомнением покачал головой.

— Ничего мудреного, — возразила я. — Виолетта могла удалить переписку, но восстановить ее можно. У тебя ведь такие ребята, Володь, столько раз выручали!

— Да выручат и на этот раз, не сомневайся, — отозвался Кирьянов. — Вот только объясни мне, тебе-то все это зачем? Ты ведь ищешь убийцу Белорецкого, каким боком тут Никита?

Тут я сообразила, что подполковник пока не в курсе об обмане Осокиной.

— Ольга Осокина — сестра Никиты. — Я решила начать именно с этого фундаментального утверждения. — Хорошо, Володь, слушай с самого начала…

И я принялась обстоятельно рассказывать все, что мне удалось выяснить за время своего расследования.

Подполковник внимательно слушал, время от времени делая какие-то пометки, но ни разу меня не перебил. Когда я закончила, Кирьянов некоторое время молчал, после чего загадочно произнес:

— Два человека одновременно вышли навстречу друг другу. Вопрос: через какое время они встретятся.

— О чем ты, Володь? — спросила я тихим голосом, силясь скрыть испуг за своего старинного друга. Похоже, Кирьянов переутомился, а тут еще я со своими измышлениями…

Вместо ответа Володька начертил на листке прямую линию, в центре которой поставил жирную точку. Затем на двух противоположных концах нарисовал двух человечков и стрелочки, изображающие встречное направление. Опять стрелы…

— Мы должны встретиться в одной точке. Если, конечно, не допустили кардинальный просчет, — именно так подполковнику было угодно пояснить свою схему. Больше он ничего не добавил, лишь дал напутствие: — Ладно, Танюш, я сейчас позвоню нашему айтишнику. Ну, ты его знаешь — Игорю Веретенникову. А ты иди прямо к нему, не теряй времени.

— Спасибо, Володь. — С этими словами я буквально вылетела в коридор и направилась в давно знакомый кабинет.

Конечно, я отлично знала Игоря Семеновича. Будучи профессионалом высочайшего класса, он уже не раз выручал меня благодаря своему виртуозному умению восстанавливать, казалось бы, безнадежно утраченную информацию.

— Здравствуйте, Игорь Семенович, — лучезарно улыбнулась я, очутившись в прохладном помещении, сплошь уставленном мониторами и сложной электронной техникой непонятного назначения. Непонятного, естественно, только для меня, а не для невысокого плотного мужчины, с улыбкой поднявшегося мне навстречу.

— Добрый день, Татьяна Александровна. Рад вас видеть. — Он жестом указал на стул возле компьютера, за которым увлеченно работал в момент моего появления.

Я присела рядом и принялась внимательно всматриваться в монитор, параллельно слушая объяснения Игоря Семеновича. Чат создала Дорошева, она же периодически удаляла фрагменты переписки.

— Вы так быстро все это установили? — невольно вырвалось у меня.

— Обижаете, Татьяна Александровна! — усмехнулся Игорь Семенович, который отнюдь не выглядел обиженным. — Все данные хранятся у нас в определенном порядке, восстановить якобы уничтоженные данные для профессионала не представляет особой сложности. Ну и пока вы шли от Владимира Сергеевича, я ведь не сидел сложа руки.

Все это Веретенников выпалил одним духом, при этом его пальцы не переставали бегать по клавишам, буквально воскрешая новые подробности общения Виолетты и Никиты у меня на глазах.

— Дорошева, видимо решив не мудрствовать лукаво, присвоила себе ник «Фиалка», — пояснил между тем Игорь Семенович.

— Значение имени, — проговорила я, не отрывая взгляд от экрана.

— Так и есть, — кивнул Веретенников. — Осокину она придумала ник «Камео». Или он сам решил так назваться.

— Камео, — задумчиво повторила я.

Тот, кто играет в пьесе самого себя? Может быть, Виолетта, будучи, без сомнения, творческой натурой, именно такую роль отвела Никите Осокину. А пьеса, выходит, ее собственная жизнь? Увы, недолгой она оказалась…

— Возможно, просто понравилось красивое слово, — проговорил Веретенников. — Что ж, Татьяна Александровна, изучайте, а я пока пересяду во-о-он к тому монитору. — Он указал куда-то в дальний угол узкого длинного помещения. — Возникнут сложности — обращайтесь.

— Спасибо, Игорь Семенович, — отозвалась я и погрузилась в изучение переписки.

«Когда ты уже бросишь своего старого перца? Переезжай ко мне и подавай на развод».

Это романтичное воззвание Камео к Фиалке меня слегка озадачило. Ведь если верить знакомым Виолетты, с которыми мне довелось побеседовать, она рассталась с Осокиным еще до свадьбы и с тех пор их отношения не возобновлялись. Но только если верить. К чему может привести подобная доверчивость, я уже убедилась на примере общения с Ольгой Осокиной.

«О чем ты, Никита? На что мы будем жить, если я разведусь?»

Девушка проявила здравомыслие. Что ж, похвально.

«То есть концепция «с милым рай и в шалаше» не для тебя? Ну-ну…»

«Тебе она тоже раньше не нравилась. Забыл? Ты ведь меня бросил, потому что…»

Как многозначительно Виолетта оборвала свое сообщение. Потому что — что? Никита не хотел жениться на девушке без денег и связей?

«Слушай, не начинай. И я тебя не бросал. Теперь мы можем пожениться».

А тогда что мешало? Этот вопрос я задала за Виолетту. Она же свою следующую реплику построила иначе.

«Надо подождать. Мне кажется, он что-то подозревает. Пусть пока все идет как идет».

«Да ладно тебе. Не может же он тебя совсем без ничего оставить?»

«Ах, так значит, тебе только деньги нужны? Я так и знала».

Надо же, прозрела…

«Нечего меня с дерьмом мешать! Подавись своими деньгами! Я тебе переведу обратно все, что ты мне давала».

После этого сообщения переписка заглохла на несколько дней. Видимо, Никита изображал смертельную обиду и не отвечал на сообщения Виолетты в стиле «Ты где?» и «Нам надо встретиться».

Значит, молодая женщина не жалела для любовника денег. А деньги эти брала у своего богатого мужа, то есть у Артемия Белорецкого. Возможно, Белорецкий заметил утечку и его подозрения основывались именно на этом.

Но вот переписка вновь оживилась.

«Будем встречаться пока у тебя. В мою квартиру он может нагрянуть, да и соседи на стреме».

Это сообщение пришло от Виолетты. И тотчас она отправила следующее:

«А мне понравился этот маскарад! Оверсайз, парик… Обожаю перевоплощаться!»

Тут я припомнила показания соседа Никиты, по словам которого Осокин водил к себе девушек, то одну, то другую. И каждый раз это была Дорошева? Скорее всего, именно так и было. Любовники соблюдали конспирацию.

Однако сам Осокин на эту реплику никак не отреагировал, видимо упомянутый маскарад мало его заботил. Зато он написал о другом:

«Слушай, мне все-таки нужна тачка. Ты как? Поможешь?»

«Никита, ты же знаешь, что сейчас это опасно. Давай немного подождем».

«Да сколько ждать-то?»

«Он немного отойдет, все забудется, тогда и придумаем что-нибудь».

«Да что тут думать-то? Берешь деньги и переводишь».

«Как у тебя все просто… Пользуйся пока моей машиной, в любое время».

«Слушай, мне, взрослому мужику, как-то стремно все время клянчить тачку у любимой женщины. Свою пора иметь».

Не буду делать громких заявлений, что этот вывод ввел меня в ступор. И, однако же, данное сообщение слегка меня позабавило. Просить иногда машину у любимой женщины ему, видите ли, стремно. А покупать авто на деньги, взятые у той же возлюбленной, — это в порядке вещей. Хотя, с собственной точки зрения, Осокин был не так уж и не прав. Он ведь не обязан всем и каждому докладывать, что купил машину на деньги любовницы. Зато все видят, какая у него крутая тачка.

Далее развивалась та же тема. Так, Осокин предусмотрительно замечал:

«А если кто-нибудь увидит, что я разъезжаю по городу на твоей тачке? И твоему доложит. Соседей боишься, а тут…»

«Хорошо, Никита, я что-нибудь придумаю».

Придумает она… Эх, бедная глупышка, ну зачем ты опять с ним связалась, с горечью подумала я.

Придумала что-нибудь Виолетта или нет, об этом история, то есть переписка влюбленных, умалчивает.

Кстати, само виртуальное общение тоже прекратилось, если не считать краткого сообщения Фиалки:

«Мы с ним уезжаем. Пока не пиши. Он может узнать».

Следующее сообщение, опять-таки от Виолетты, пришло через пару недель:

«Мы вернулись. Надо встретиться».

Встреча не состоялась, поскольку через несколько дней Виолетта коротко осведомилась:

«Куда ты пропал?»

Я совершенно точно знала, куда именно пропал Осокин, и принялась изучать довольно пространное и последнее сообщение от Виолетты.

«Какая же ты сволочь! Тебе с самого начало нужны были от меня только деньги. Ну и как тебе с ней живется на то, что я тебе надарила? Хорошо, да? Так знай, что деньги имеют свойство заканчиваться и она тебя бросит, так же как ты меня. И еще объяснит, какой ты жалкий никчемный альфонс. И в постели ты никакой. Да-да, никакой! Я тебе лгала о том, какой ты замечательный. И она тебе тоже лжет. И не вздумай приползти ко мне, когда она тебя пошлет. В третий раз я тебе не поверю. И не отвечай на мое сообщение, я все равно не буду его читать».

На это сообщение Никита Осокин не ответил вовсе не потому, что внял доводам разъяренной любовницы. Несчастный Никита не только не мог ответить на это сообщение, но и был лишен какой бы то ни было возможности его прочитать. К тому времени, когда Виолетта Дорошева изливала свою злобу и отчаяние, Осокин уже был окончательно и бесповоротно мертв. Оставались считаные дни до обнаружения его растерзанного тела.

Я попыталась мысленно восстановить последовательность переживаний молодой женщины, к которой, несмотря ни на что, испытывала искреннее сочувствие. Да, мне говорили, что Виолетта была замкнутой и скрытной во всем, что касалось ее личной жизни. Но ведь не в вакууме она жила! Почему же не нашлось никого, кто удержал бы ее от рокового шага в бездну, причем в прямом смысле слова.

Где-то на задворках сознания крутилась мысль, что терзаниями уже ничего не изменишь, но легче от этого не становилось. И я вернулась к многократно испытанному средству от хандры — к работе.

Итак, из переписки явствовало, что Виолетта Дорошева исправно снабжала Никиту Осокина деньгами, причем немалыми. Наконец он, по-видимому, овладел настолько внушительной суммой, что решил расстаться со своей щедрой доверчивой любовницей, сменив ее на другую.

Информацию об этой неведомой мне особе, так же как и о том, откуда это стало известно Виолетте, мне предстояло искать за пределами переписки. Но была еще одна деталь, которая вызывала откровенную путаницу. Ведь Виолетта узнала о смерти Никиты и даже пришла на его похороны. То есть сначала она из какого-то неведомого мне источника узнала о его измене, написала ему полное упреков и оскорблений послание, а после выяснила, что Осокин погиб. Молодую женщину охватило чувство вины. Возможно, она поняла, что ошиблась и Никита ей вовсе не изменял. Но это чисто гипотетическое предположение. Или она сопоставила хронологию и поняла, что, пока она нежилась на пляже на заграничном курорте, ее любимого Никиту зверски убивали. И опять-таки завершающий аккорд — ее послание, от которого никуда не уйти. Поскольку некоторое время не было полной ясности, когда именно убили Никиту, Виолетта могла посчитать, что он все же прочел ее сообщение. И от этого ее чувство вины стало настолько невыносимым, что…

Мне же предстояло выяснить, каким образом Виолетта пришла к выводу, что у Никиты появилась новая пассия, и таким образом устранить этот информационный пробел. Почему-то я была уверена, что, выяснив эту деталь, мне удастся приблизиться к разгадке смерти Артемия Белорецкого. И хотя явной взаимосвязи между этими событиями не просматривалось, я решила довериться своей интуиции.

Поблагодарив Игоря Семеновича, который ответил мне коротким вежливым кивком, я вновь направилась в кабинет Владимира Сергеевича Кирьянова.

— Что ж, теперь ваш выход, Татьяна Александровна, — ответствовал подполковник, выслушав мой краткий отчет.

В столь высокопарной манере Кирьянов изъяснялся со мной лишь в исключительных случаях, например когда наша совместная работа всецело зависела от точного завершающего штриха, как правило моего.

— Насчет пробела, о котором ты упомянула, — деловито продолжал Киря, — у меня есть кое-какие соображения. Я разузнаю подробности и сразу же тебе позвоню. Ничего, если будет довольно поздно? Скажем, после полуночи?

— Что ты, Володя! Звони в любое время, — заявила я без малейших колебаний.

— Ну вот и отлично, — удовлетворенно заключил Киря.

Оказавшись дома, я заново проанализировала все, что мне удалось узнать за сегодняшний день, и пришла к выводу, что все события, так или иначе, затрагивают одну и ту же персону. Или, если угодно, все рассуждения сходятся в одной точке, которую поставил Кирьянов в своей схеме с человечками, идущими навстречу друг другу. Владимир Сергеевич шел к этой точке от момента убийства Никиты Осокина, а я, в свою очередь, получив заказ расследовать смерть Белорецкого. И мы неизбежно должны встретиться в одной точке, потому что точка эта…

— Да, Володь, слушаю, — я схватила телефон, едва раздался звонок.

— Так вот, насчет пробела, — произнес подполковник таким тоном, словно я и не уезжала из управления и мы продолжали обсуждение в его кабинете. — Ты ведь помнишь некоего Кубахина? Ну, того, что специализируется на супружеских изменах.

— Конечно, помню, — немедленно отозвалась я.

Частный детектив Кубахин действительно с особым рвением брался именно за ту работу, от которой я всячески старалась увернуться. Что касается меня, я не могла себе представить более тоскливого и примитивного занятия, чем выслеживание неверной жены. Ну или мужа. Хотя вместо законной второй половинки в качестве объекта наблюдения могли выступать неверные любовники, таких ревнивых заказчиков тоже немало. И Кубахин, которого Кирьянов как-то в сердцах окрестил скользким типом, с энтузиазмом брался за подобные дела. А вот серьезных расследований, связанных с криминалом, в его послужном списке не числилось.

Владимир Сергеевич Кубахина не жаловал, я, впрочем, тоже. Но иногда адюльтерщик, как мы прозвали его между собой, бывал весьма полезен в плане предоставления информации. Поэтому мы поддерживали с ним видимость приятельских отношений, причем отнюдь не обманываясь относительно друг друга. Меня завистливый Кубахин тоже недолюбливал.

— Так вот наш Кубахин, — подполковник заметно оживился, и я буквально обратилась в слух, зная по опыту, что сейчас услышу нечто по-настоящему важное, — получил заказ на слежку за супругой кого ты думаешь?

И, не дав мне и доли секунды, чтобы ответить, Кирьянов торжествующе возвестил:

— Артемия Витальевича Белорецкого! То есть Виолетты Дорошевой, — пояснил он уже более спокойным тоном.

— И долго продолжалась слежка? — Сообщение Кири действительно меня удивило, если не сказать больше.

— Судя по всему, нет, недолго. Около двух месяцев до смерти Дорошевой. Точнее, после официального подтверждения смерти Осокина Белорецкий завершил общение с частным детективом.

— Что ж, вполне логично, — заметила я.

— Так-то оно так, — отозвался Володька, — но вот в чем закавыка. Белорецкий затребовал подробные сведения об Осокине — есть ли родственники, род занятий, ну и тому подобное. Нас ведь интересует именно первый пункт. И Кубахин, конечно, отрапортовал своему клиенту, что у любовника жены имеется старшая сестра, Осокина Ольга Викторовна. Ну и фото, конечно же, предоставил. Так что не знать о том, что его бывшая любовница является сестрой любовника его жены, Белорецкий не мог. Тьфу ты, вот ведь закрутил! — добавил Киря в конце своей тирады, имея в виду хитросплетение отношений упомянутой четверки.

— Но ведь Белорецкий мог знать о том, что у его любовницы есть брат, и до того, как он нанял частного детектива, — предположила я. — Их связь с Ольгой Осокиной была довольно длительной.

— Теоретически такое вполне возможно, — не стал возражать Кирьянов. — Но все же они были любовниками, а не супругами, не забывай. Белорецкий мог попросту не интересоваться родственными связями своей пассии. Или слышал краем уха, что есть, мол, у Ольги младший брат, но с ним самим никогда не встречался. Возможно, даже не знал, как его зовут.

— А об их переписке… — начала было я, но Киря не дал мне договорить.

— Да, Белорецкий узнал об этом от Кубахина. Что ни говори, а этот прохиндей свое дело знает. Я ведь вот к чему клоню, Танюш. — Теперь голос подполковника звучал очень серьезно. — Ольга Осокина упомянута в завещании, так ведь?

— Да, и ее доля не так уж мала, — подтвердила я.

— Во-о-от! — протянул Володька. — Ты ведь уже наверняка связала одно с другим. Помнишь, как он вечером, накануне собственной смерти, собрался к адвокату? И даже сообщил, что решил изменить завещание.

— Да, но тогда я не знала об их отношениях с Осокиной. — При этом воспоминании меня вновь охватил жгучий стыд. Как-никак профессиональная гордость задета. — Теперь-то я понимаю, что он решил обездолить именно сестру Никиты.

— А это значит, что мы мыслим в одном направлении, — подхватил Киря. — Так что, Танюш, завтра твой выход. Только, пожалуйста, постарайся раскрыть это дело, очень тебя прошу.

— Раскрою, Володя, — серьезно пообещала я своему старинному другу. — Обязательно раскрою.

Что именно скрывалось за просьбой подполковника Кирьянова, мы оба избегали говорить напрямик, даже косвенно. Каким же незначительным и чуть ли не бесполезным казалось мне сейчас поручение моей клиентки по сравнению с тем, что мне предстояло сделать.

Уже засыпая, я воспроизвела в памяти незатейливую на первый взгляд картинку, которую подполковник набросал на листке. Человечки, движущиеся навстречу друг другу, неизбежно встретятся в одной точке. И эту точку предстояло поставить именно мне. И завтра я ее поставлю. Чего бы мне это ни стоило.