Пролистывая заметки, накопившиеся за время расследования, я раздумывала, кого бы начать донимать нынешним утром — Владислава Григорьевича Аверченкова или же Анатолия Степановича Викентьева. Оба фигуранта на данный момент, если рассматривать их как источники информации, представлялись мне равнозначными. Поэтому, не мудрствуя лукаво, я решила расположить их в алфавитном порядке. А посему первым кандидатом на посещение оказался Владислав Григорьевич.

В который уже раз за эти дни я мысленно поблагодарила подполковника Кирьянова, направившего меня к Первайкину. Ведь именно этот дотошный (будем справедливы — высокопрофессиональный) следователь снабдил меня адресами и телефонами приятелей Белорецкого. Но если с локацией Солодилова была полная ясность, поскольку он постоянно проживал в Пристанном, то с двумя другими членами квартета дело обстояло несколько сложнее. Хотя квартет, ввиду выбытия одного из участников, недавно превратился в трио, напомнила я себе. Так вот, и Аверченков, и Викентьев официально проживали в Тарасове, но у обоих были коттеджи в Пристанном. И я понятия не имела, где предпочитает проводить большую часть времени каждый из них — в областном центре или в пригороде. Это лишало меня преимущества, которое дает внезапное появление, — собеседник не успеет подготовиться к моему визиту и будет меньше лгать. В теории…

Я набрала номер Аверченкова и несколько секунд слушала бравурную музыку. Странный выбор для солидного дельца, каким я почему-то представляла себе Аверченкова.

— Алло, — тихий и, как мне показалось, испуганный женский голос удивил меня гораздо сильнее, чем предшествующая ему мелодия.

От неожиданности я моментально растеряла заготовленные фразы, ведь они предназначались Владиславу Аверченкову. Вряд ли негромкое меццо-сопрано принадлежало означенному господину.

— Добрый день, — заговорила я, усилием воли стряхнув секундное замешательство и постаравшись скрыть растерянные нотки. — Я бы хотела услышать Владислава Григорьевича.

Едва я это произнесла, как моя невидимая собеседница (или все же собеседник?) сбросила вызов. Я растерянно смотрела на погасший экран смартфона. И как прикажете это понимать? Следователь Первайкин что-то напутал, дав мне номер не самого Аверченкова, а кого-то из его родственниц? Я припомнила серьезное худощавое лицо следователя и его деловитую манеру вести беседу. Что-то мне не верится… А может, я застала Владислава Григорьевича в, скажем так, интимный момент и его дама в гневе схватила телефон, чтобы выяснить, кто жаждет побеседовать с господином Аверченковым в самый неподходящий момент? Уж не тайная ли новая пассия? Я представила, как несладко, должно быть, приходится сейчас Владиславу Григорьевичу. И тотчас же едва не рассмеялась над игрой собственного воображения.

И тут мои разрозненные размышления прервал телефонный звонок. На экране высветился тот самый номер, который я набрала несколько секунд назад.

— Алло, — вновь повторил тот же голос, на этот раз звучавший более отчетливо, — вы звонили Владиславу Григорьевичу?

— Да, — лаконично отозвалась я, решив, что самое разумное в этой ситуации — подождать объяснений невидимой собеседницы.

Однако вместо объяснений последовал новый вопрос:

— И чего же вы хотели?

— Мне нужно поговорить с Владиславом Григорьевичем о Белорецком. — Я прилагала усилия, чтобы мой голос звучал доброжелательно. — Они ведь были друзьями.

— А вы, собственно, кто? — Мне хотелось задать тот же вопрос, но я понимала, что сейчас преимущество на стороне моей невидимой собеседницы. Поэтому спокойно ответила:

— Меня зовут Татьяна Александровна, я расследую обстоятельства смерти Белорецкого.

— Расследуете? — Теперь в голосе незнакомки зазвучали изумленные нотки. — Но ведь…

В трубке на несколько мгновений воцарилось молчание, после чего я услышала:

— Владислав умер.

— Как?! — ошеломленно выдохнула я, внезапно утратив контроль над эмоциями.

Собеседница, вероятно, решила, что меня интересуют обстоятельства, при которых произошла смерть Аверченкова.

— Скоропостижно. От обширного инфаркта, — коротко сообщила она, после чего спокойно добавила: — Я его жена.

— Примите мои соболезнования, — пробормотала я, искренне потрясенная. Нежданно-негаданно трио превратилось в дуэт.

— Спасибо, — бесстрастно отозвалась жена, вернее вдова Аверченкова. — Я поняла, кто вы. Если в качестве замены вас устроит беседа со мной, можете приехать прямо сейчас.

— Хорошо, — немедленно согласилась я. — Куда ехать?

Женщина назвала адрес городской квартиры Аверченкова, который был записан в моем блокноте, после чего деловито осведомилась:

— Когда вас ждать?

Я заверила, что буду у нее в течение часа, и мадам Аверченкова нажала отбой.

По дороге к новоиспеченной вдове я раздумывала, как лучше выстроить диалог с этой пока незнакомой мне женщиной. Судя по ее манере говорить, Аверченкова была дамой хорошо образованной и явно неглупой. К тому же присутствия духа ей также не занимать. Вот разве что сброшенный звонок… Что за этим кроется — испуг, замешательство или какое-либо иное неведомое мне соображение? А может, женщина всего лишь случайно сбросила вызов, а я уже строю предположения на ровном месте. И ведь что-то заставило ее мне перезвонить. Вряд ли этот порыв мог быть продиктован обыкновенным женским любопытством, да еще на фоне семейного горя. Может быть, госпожа Аверченкова чего-то или кого-то боится и рассчитывает с моей помощью избежать грозящей опасности.

Мне понадобилось менее получаса, чтобы добраться до новой высотки, на шестнадцатом этаже которой располагалась квартира Аверченковых.

Вдова Владислава Григорьевича, видимо оповещенная бдительной консьержкой, распахнула передо мной массивную металлическую дверь еще до того, как я успела нажать на кнопку звонка.

— Проходите, пожалуйста. — Женщина без всяких предисловий пригласила меня в квартиру и с грохотом захлопнула дверь. — Меня зовут Лариса Николаевна, — сообщила хозяйка квартиры, быстрыми шагами направляясь по широкому коридору и давая понять, чтобы я следовала за ней, — можно просто Лариса.

Я с любопытством присматривалась к госпоже Аверченковой, оказавшейся довольно красивой, чуть полноватой блондинкой средних лет. Доходившие до плеч пышные волосы подхватывала узкая черная повязка, скорее придававшая Ларисе дополнительный шарм, чем намекавшая на траур. Свободная шелковая блузка и брюки из легкой струящейся ткани также были черные. Судя по удивительно гладкой коже и четкому овалу лица, Аверченкова отнюдь не чуралась пластической хирургии. Возраст Ларисы выдавал усталый взгляд спокойных и немного печальных серо-голубых глаз. И, конечно же, голос, довольно низкий, что называется грудной, с властными требовательными интонациями. Подобную манеру говорить нередко обретают женщины, длительное время проработавшие на руководящих должностях. Я невольно припомнила оброненную кем-то фразу, что использовать достижения современной косметологии надо не ради обретения вечной молодости, а для того, чтобы прекрасно выглядеть на свой возраст. Кому-то это утверждение могло бы показаться довольно спорным, но к Ларисе Аверченковой оно подходило в полной мере.

Мы очутились в просторном помещении, оказавшемся кухней-столовой, обстановка которой была словно скопирована с роскошной фотографии из глянцевого журнала о современном интерьере. Красиво, стильно, но безлико. Зато великолепный аромат свежесваренного кофе мгновенно вдохнул в этот стандартный шик ни с чем не сравнимое очарование домашнего уюта.

— Сварила как раз перед вашим приходом, не откажетесь от чашечки? — Лариса с вопросительной улыбкой посмотрела на меня.

— С удовольствием, — вернула я ответную улыбку. — Великолепный аромат.

— Да, хороший сорт, — со вздохом отозвалась Лариса. — Так что вы хотели узнать?

— Мне очень неловко беспокоить вас в такой момент, — заговорила я, тщательно подбирая слова.

— Ничего, я ведь сама вас пригласила, — спокойно отозвалась Аверченкова. — Вы можете задавать любые вопросы, я ведь понимаю, что это не праздное любопытство. Хотите, я расскажу вам, как именно умер Владислав?

Я ошеломленно кивнула, едва не поперхнувшись кофе, который только что отпила. Более всего меня поразило безмятежное спокойствие, с которым вдова сформулировала этот вопрос.

— Я думаю, его внезапная смерть связана с вашим расследованием, — как ни в чем не бывало продолжала Аверченкова, не замечая моего замешательства. Или она только делала вид, что ничего не заметила?

— Что вы имеете в виду? — насторожилась я. — Вы считаете… Простите, Лариса, но я вынуждена задать этот вопрос. Вы думаете, вашего мужа убили?

— Нет-нет, что вы! — Лариса решительно покачала головой, слегка улыбнувшись. Но улыбка вышла печальной. — Я потому упомянула о вашем расследовании, что перед тем, как Владислав почувствовал себя плохо, ему позвонил наш Эдик.

— Солодилов? — Я постаралась не выдать своего волнения.

Впрочем, мне следовало быть готовой к такому повороту. Не я ли после своего визита в Пристанное предположила, что Солодилов тотчас кинется оповещать об этом своих друзей?

Аверченкова кивнула.

— Он самый. Всезнающий и вездесущий Эдуард, мозговой центр и сборщик информации.

Я слушала затаив дыхание. Передо мной начала приоткрываться завеса над загадочной деятельностью хитроумной четверки, правда сократившейся вдвое за последнюю неделю.

— Мы как раз собирались ложиться спать, — задумчиво вспоминала Лариса. — Владислав переоделся в пижаму, просматривал новости на смартфоне — его давняя привычка. Я перед зеркалом наносила питательный крем… Вечер как вечер, ничто не предвещало, как говорят в таких случаях… И тут звонок. Я даже поморщилась. Отключай на ночь телефон, говорю, сколько раз просила! Но Владислав пробормотал что-то про Эдика и стал слушать.

Лариса отпила кофе и немного помолчала.

— Я толком не вслушивалась, только заметила, что Владислав занервничал. Начал ходить по спальне с телефоном возле уха и пару раз спросил что-то вроде: «А она что?» или «И что ты ей ответил?». Эдик, по-моему, даже кричал, потому что я слышала его голос, очень раздраженный. Разобрать толком ничего не удалось, я лишь расслышала: «Вот теперь все мы…» Но что — «все мы»?

Аверченкова недоуменно пожала плечами и умолкла.

— Но вы спросили мужа, о чем они говорили с Солодиловым? — спросила я после недолгой паузы.

— Спросить-то я спросила, — со вздохом отозвалась Лариса, — но так ничего толком и не выяснила. Владислав начал нервничать, то садился на постель, то опять вскакивал. Хотел было перезвонить Солодилову, но почему-то передумал. После схватился за сердце — у него бывали приступы тахикардии. Я, естественно, с таблетками наготове. Обычно у мужа все быстро приходило в норму, он всегда был подвержен паническим атакам, я умела его успокоить. Знала эту его особенность и спокойно с ней мирилась. И неплохо справлялась. Но тут…

Женщина налила себе стакан воды из стоящего подле нее кувшина и судорожно отпила несколько глотков.

— «Скорая» приехала довольно быстро, — продолжала Лариса, справившись с неизбежными в такой ситуации переживаниями, — диагностировали предынфарктное состоянии, сразу настояли на госпитализации. Я, конечно, поддержала врачей, хотя муж сначала упирался, не хотел ехать в больницу… Я поехала с ним, была уже поздняя ночь. Владислава положили в палату, врач мне сказал, что дежурная бригада кардиологов будет наблюдать за его состоянием. Возможно, потребуется операция.

Лариса говорила монотонно, сосредоточенно, словно боясь упустить какую-нибудь важную подробность. Я по опыту знала, что человек, переживший стрессовую ситуацию, часто вновь и вновь «прокручивает» детали случившегося, стараясь уяснить, как такое могло произойти. И чаще всего вновь и вновь задает себе мучительный вопрос: все ли я сделал, чтобы этого не случилось? Вот и Лариса Аверченкова наверняка корит себя за то, что все-таки отвезла мужа в больницу. А ведь он хотел остаться дома. Может, так было бы лучше?.. Скорее всего, она сейчас думает именно об этом, когда самое страшное уже произошло.

— Врач меня обнадежил. — Лариса едва заметно нахмурилась. — Сказал, что я могу ехать домой, а утром мне позвонят. Вот и позвонили…

— Утром? — уточнила я, понимая, что вопрос прозвучал несколько жестоко.

Однако Лариса в ответ кивнула с видимым облегчением, словно ей только и нужен был внимательный собеседник, который направлял бы ее рассказ своевременными вопросами.

— Да, точнее, под утро. Вчера в половине четвертого утра Владислав скончался. Умер…

«А позавчера мне довелось мило пообщаться с Солодиловым», — мысленно отметила я. Значит, тем же вечером Эдуард Аркадьевич в панике кинулся звонить Аверченкову. Причем высказал ему некие предположения, услышав которые Владислав Григорьевич не дожил до утра.

Внезапно я осознала, что новоиспеченная вдова все это время, то есть до моего визита, оставалась у себя в квартире в полном одиночестве. Странно, ведь обычно в столь тяжелые минуты приходят близкие, родные, неравнодушные знакомые, чтобы помочь с неизбежными для любых похорон хлопотами. Да и просто чисто по-человечески поддержать. Да и держится Лариса удивительно хладнокровно, не забыла о макияже, тщательно уложила волосы…

— Вы, наверное, думаете, что я какой-то бесчувственный монстр? — внезапно спросила Аверченкова, словно прочитав мои мысли.

— Нет, ну что вы… — неловко пробормотала я, чувствуя себя как застигнутая за списыванием школьница.

Лариса опустила взгляд.

— В таких случаях обычно говорят, что осознание еще не пришло. Это только кажется банальностью, пока лично не испытаешь… Видимо, именно это со мной сейчас и происходит. — Аверченкова вновь посмотрела на меня. — Я сообщила только Викентьеву, еще вчера утром. Он, конечно, был в шоке… Потом сказал, что сам всем займется и Эдику сообщит. Они вместе все организуют, а мне пока лучше отдохнуть и успокоиться. Эдику…

Лариса произнесла это с какой-то странной интонацией, так что мне не удалось уяснить, злится она на Солодилова или, может быть, чуточку презирает. Ведь формально именно Эдуард Аркадьевич в некотором смысле виноват в скоропостижной кончине мужа Ларисы. Но с другой стороны, оставить приятелей в полном неведении о происках неведомо откуда взявшейся ищейки (наверняка именно так он для себя определил мое расследование) он тоже не мог. И вряд ли Солодилов намеренно собирался сразить своего соратника внезапным известием. Скорее, наоборот, предполагалось, что все трое сплотятся, чтобы отразить новую опасность. Так что злого умысла у Солодилова, конечно же, не было.

— Скажите, Лариса, а ваш муж… Владислав Григорьевич так вам больше ничего и не рассказал? Я имею в виду тот звонок Солодилова. Может, поделился с вами, что именно его так встревожило? — спросила я.

— Ну… Я все же больше беспокоилась о его состоянии, чем о том, что у них стряслось. — Лариса ненадолго задумалась, припоминая. — Хотя кое-что он сказал. Да, он сказал, что кто-то интересуется смертью Темы.

— То есть Белорецкого? — уточнила я.

Аверченкова кивнула.

— И еще сказал, что Тема, наверное, кому-то сболтнул, с него станется, — добавила Лариса с удивленным видом, словно только сейчас осознала серьезность ситуации. — Поэтому, когда вы позвонили, я сразу поняла, о чем вам нужно со мной поговорить.

— Лариса, а у вас есть предположения, о чем именно шла речь? Что такого мог рассказать Белорецкий? — Я не решилась сразу же задать вопрос об акциях, памятуя о реакции на него Солодилова.

Опасаясь, что примерно так же отнесется к моим расспросам и Аверченкова, поспешив меня выставить за порог, я решила осторожно подвести ее к этой теме.

Аверченкова не спешила отвечать, устремив на меня долгий испытующий взгляд.

— А с Викентьевым вы уже пообщались? — спросила она внезапно, приведя меня в некоторое замешательство. Особенно если учесть, что на ее лице появилось странное насмешливое выражение.

— Нет, — искренне ответила я, — пока я до него не добралась.

Видимо, моя формулировка показалась Аверченковой весьма забавной, поскольку она негромко рассмеялась.

— Добраться до него невозможно, — заявила она. — Он из них самый хитрый.

Хорошо, что я не начала расследование именно с Викентьева, мелькнуло у меня в голове. Кто предупрежден, тот вооружен. Хотя кто знает, что именно кроется за этой характеристикой. Видимо, я не сумела скрыть своего любопытства, поскольку Лариса примирительным тоном пояснила:

— Да вы не пугайтесь. Он довольно трусоват, поэтому активно вредить вам не станет, разве что его вынудят обстоятельства.

Это заявление озадачило меня еще больше. Интересно, почему вдова Аверченкова решила, что Викентьев захочет мне вредить, пусть даже и пассивно? Однако едва я собралась задать вопрос, как Лариса вновь заговорила:

— Мой Владислав оказался самым слабым из них, вернее, наиболее чутким к любым угрозам. Я даже удивлялась, как, будучи таким ранимым, он умудрился столько лет проработать руководителем.

— А чем он руководил? — вклинила я свой вопрос, когда Лариса отпила еще немного воды.

— Он был заместителем директора по экономическим вопросам, — пояснила Аверченкова. — В фирме, занимающейся грузоперевозками и оптовыми закупками. Они лет тридцать там проработали все вчетвером. Постепенно отошли от дел, первым ушел из фирмы Белорецкий, уж не знаю, что он там делал. А мой Владислав продержался дольше всех, полгода назад заделался пенсионером, как он сам выражался… Но это была лишь видимость, так или иначе, они продолжали что-то там проворачивать.

Тут Лариса с сомнением посмотрела на меня и добавила:

— Я мало что знаю, Владислав со мной особо не делился. Да я и не спрашивала, мне хватало своих воспоминаний о трудовых подвигах.

Тут Лариса внезапно оживилась и принялась откровенничать:

— Мы с ним и познакомились благодаря его бизнесу. Я тогда еще была директором рекламного агентства, а в их фирме возникли какие-то непонятные проблемы по этой части. Владислав лично пришел ко мне в кабинет, что меня искренне поразило. Все-таки совершенно не его, казалось бы, забота улаживать такие вопросы, да и уровень не тот. Но Владислав так смешно расписал их беды с креативщиками, как он выразился, что я просто со смеху покатилась. У него было отличное чувство юмора, да и обаянием Владислав был не обижен. Белорецкий в этом отношении пытался на него походить, но только напрасно пыжился. А у Владислава все было естественно, словно от рождения.

— Белорецкий пыжился? — с удивлением переспросила я.

Лариса кивнула с недоброй улыбкой.

— Пытался подкатывать ко мне, но очень жестко получил по рукам. Да-да, в самом прямом смысле слова, — добавила Аверченкова, перехватив мой недоуменный взгляд. — Треснула со всего размаху по запястьям, это я умею. Так он чуть не взвыл от боли, едва сдержался с кислой улыбкой. Ну что ты, мол, Ларочка, я же по-дружески… Ну так и я чисто по-товарищески ему разъяснила — еще раз полезешь, все расскажу Владиславу. И Белорецкий почему-то испугался, я даже не ожидала. И с тех пор ни-ни. А мне только того и надо. Замуж я вышла поздно и в семейной жизни искала только покоя. Ни к чему мне все эти любовные интрижки на стороне и африканские страсти.

— Эдуард Аркадьевич упомянул, что на похороны Белорецкого он сам и его друзья пришли с женами, вы тоже там были? — поинтересовалась я.

— Была я вместе с Владиславом, конечно. Ну и жена самого Солодилова, Евгения Павловна. Она редко приезжает в Тарасов, постоянно болеет. Предпочитает жить в Пристанном. — Лариса проговорила все это довольно равнодушно, при этом вид у нее был откровенно скучающий. — Мы с ней не подруги, поэтому я мало что могу пояснить, если она вас интересует.

— А Викентьев тоже был с супругой? — Задавая этот вопрос, я рассчитывала побольше разузнать об этом пока незнакомом мне четвертом фигуранте. Краткая характеристика, которую выдала мне Лариса, показалась мне очень любопытной, и теперь я жаждала подробностей.

— Нет, этот жук со своей супругой давно живет раздельно, — презрительно фыркнула Аверченкова. — Никогда в грош ее не ставил, насколько мне известно. Официального развода не было, но его жена переехала к дочери в соседнюю область. С дочерью Викентьев тоже не общается, но не особо переживает по этому поводу.

Тут Лариса прервала свои объяснения и внимательно посмотрела на меня.

— Если все же соберетесь пообщаться с Викентьевым, могу дать вам совет. Тему семьи не затрагивайте ни под каким предлогом. Он этого не любит.

— Вы же сказали, ему это безразлично, — не без ехидства напомнила я.

— Жена и дочь ему безразличны, — спокойно подтвердила Лариса. — А вот имидж добропорядочного семьянина — нет. Респектабельность во всем — его неизменный слоган. Хотя именно с этой точки зрения ему и следовало бы сохранить хорошие отношения с законной супругой.

— Вы хотите сказать, что жена распространяет о нем малоприятную информацию? — предположила я.

Однако Аверченкова решительно покачала головой.

— Нет, она не такой человек, — довольно резко заявила моя собеседница. — Катя интеллигентная, добрая, а главное — глубоко порядочная женщина, но при этом очень несчастная. Я всегда к ней хорошо относилась, мне вообще нравятся такие люди. Мы с ней периодически общались, когда она еще жила в Тарасове. Теперь изредка созваниваемся, ну и видимся иногда, если ей случится приехать в Тарасов по делам. Надо будет ей, кстати, сегодня позвонить.

Лариса посмотрела на часы, и я, расценив это как намек, поблагодарила хозяйку за уделенное мне время и, конечно, за великолепный кофе.

— У вас еще столько хлопот, — словно невзначай проговорила я, когда Аверченкова провожала меня до двери.

— Похороны уже завтра, — вздохнула Лариса. — Но хлопотать обо всем будет Эдик. Искреннее ему за это спасибо, как бы я к нему ни относилась. Он устроил так, что прощание с Владиславом пройдет в ритуальном зале. Эдик сказал, что так будет лучше всего, заодно избавит меня от любопытствующих соседей.

— Наверное, так действительно будет лучше, — сочувственно отозвалась я. — Еще раз примите мои соболезнования.

Лариса в ответ кивнула с печальной улыбкой, с тем мы и распрощались.

Возвращаясь от Аверченковой, я обдумывала информацию о загадочной четверке, тающей прямо на глазах. Надеюсь, что мне все же удастся побеседовать с Викентьевым, прежде чем он решит последовать примеру Аверченкова с Белорецким.

Убаюканный было цинизм вновь напоминал о себе, да и с чего я взяла, что Викентьев собрался умирать. А четверка-то и впрямь хоть куда, прямо д’Артаньян и три мушкетера. Только очень уж осовремененные, ну и в то же время несколько состаренные. Только вместо взаимной поддержки они, похоже, устроили гонки на выживание. Причем последний мушкетер, с которым я пока не имела удовольствия побеседовать, то есть, конечно же, Анатолий Викентьев, завтра будет очень занят. Стало быть, удовольствие, а заодно и расследование придется отложить минимум на одни сутки. И кто знает, что за это время успеет наплести обо мне наиболее активный из мушкетеров, вездесущий, как выразилась вдова Аверченкова, Эдуард Солодилов.

От невеселых раздумий на тему творчества Александра Дюма меня оторвал завибрировавший смартфон. Я с изумлением обнаружила, что со мной жаждет пообщаться следователь Первайкин.

— Здравствуйте, Дмитрий Вячеславович, — отозвалась я. — Рада вас слышать.

Сохраняя спокойный тон, я буквально сгорала от нетерпения. Что же могло заставить столь занятого и педантичного сотрудника правоохранительных органов вспомнить о деле, которое готовится к сдаче в архив. В том, что звонок Первайкина связан именно с моим расследованием, я ничуть не сомневалась. Да и какая иная причина могла заставить Дмитрия Вячеславовича вспомнить о моей скромной персоне. Соображения личного характера я отмела еще на подступах.

— Я в некотором роде ввел вас в заблуждение, Татьяна Александровна, — озадачил меня следователь. — Звоню, чтобы исправить свою оплошность.

Вот так поворот!

— Вы о деле Белорецкого? — уточнила я.

— Именно! — с энтузиазмом отозвался следователь. — Появились новые подробности, но лучше мы их обсудим в управлении. Когда вы сможете подъехать?

— Могу прямо сейчас, — заявила я, мысленно прикинув, что на дорогу уйдет максимум минут двадцать.

— Отлично! — Судя по голосу, Первайкин и впрямь был очень доволен. — Жду вас в своем кабинете.

— Итак, сразу к делу, Татьяна Александровна, — заявил следователь, едва я переступила порог его кабинета.

Сейчас Первайкин вел себя как человек, который стремится поскорее устранить внезапно возникшую досадную помеху, чтобы вернуться к привычному рабочему ритму.

— Как я успел вам сообщить, в деле Белорецкого открылись новые обстоятельства, которые отменяют предыдущие.

— Вы меня окончательно запутали, Дмитрий Вячеславович, — искренне посетовала я, недоумевая, что же это за таинственные обстоятельства, взаимно отменяющие друг друга.

— Да, вы правы. — Первайкин смущенно улыбнулся. — Я действительно выразился несколько некорректно. Все дело в том, Татьяна Александровна, что Артемий Витальевич Белорецкий все-таки составил новое завещание незадолго до смерти. А каждое последующее завещание отменяет предыдущее. Вот, собственно, что я собирался пояснить.

— Белорецкий изменил завещание? — Я изумленно воззрилась на следователя, не веря собственным ушам. Неужели Первайкин сейчас назовет мне имя убийцы?

— Именно, — кивнул следователь. — Произошла досадная накладка, и информацию о новом завещании нам предоставили позже на несколько дней. А все потому, что на этот раз Белорецкий не ограничился одним лишь заверением у нотариуса, а действовал через своего поверенного. То есть через адвоката, вместе с которым досконально выверил каждый пункт.

— Каждый пункт? — повторила я. — То есть наследников несколько?

— Совершенно верно, — подтвердил Первайкин. — Кроме того, оговорено условие оглашения — не ранее истечения сорока дней после… Ну, вы понимаете.

Я задумчиво кивнула и тут же с едва сдерживаемым нетерпением спросила:

— И кому же Артемий Белорецкий завещал свое имущество?

Мысленно я уже перебирала фамилии мушкетеров, с присущей мне иронией временно присвоив четверке дельцов этот своеобразный код.

— Я лично переговорил с поверенным Белорецкого, и вот что он мне сообщил. — С этими словами следователь извлек из папки пару распечаток. — Итак, домовладение и земельный участок, зарегистрированные в поселке Пристанное… — Тут Первайкин поднял на меня взгляд и пояснил: — Тот самый коттедж, где обнаружили тело Белорецкого. Его местоположение вы знаете не хуже меня, так что не буду утомлять вас дальнейшими топографическими подробностями. Адрес там довольно сложный.

Следователь усмехнулся.

— Конечно, Дмитрий Вячеславович, — согласилась я. — Так кому он его завещал?

— Некой гражданке Лиховцевой Веронике Георгиевне, — спокойно сообщил следователь. — Насколько мне известно, в родственных отношениях она с ним не состояла.

Факт отсутствия родства упомянутой в завещании некой гражданки, по совместительству моей клиентки, с Белорецким мне был превосходно известен, как и характер их отношений. Однако свою осведомленность я предпочла не озвучивать. Напротив, я приготовилась внимательно слушать, какими еще сюрпризами, таящимися в этом любопытном документе, позабавит меня следователь Первайкин.

Но тут Дмитрий Вячеславович озвучил следующий пункт завещания. Едва уяснив поступившую порцию информации, я внезапно осознала, что лишиться дара речи возможно не только в метафорическом смысле. Во всяком случае, первые несколько мгновений я оказалась физически не способна вымолвить ни слова, лишь в полном молчании смотрела прямо перед собой, надеясь, что выгляжу не совсем уж по-идиотски.

— А вот свою городскую квартиру в Тарасове Белорецкий завещал гражданке Осокиной Ольге Викторовне. И это очень интересная деталь, но к этому мы вернемся позже, — увлеченно продолжал Первайкин, к моему облегчению явно не заметивший произведенного эффекта. — В собственности Белорецкого были также акции, причем с высокой дивидендной доходностью.

Тут Дмитрий Вячеславович, мельком взглянув на меня, счел нужным пояснить:

— Об этом мне сообщил поверенный Белорецкого. Акции действительно представляют немалую ценность, в том числе и как высоколиквидные активы.

— И кому же достанутся эти активы? — поинтересовалась я, с удовлетворением обнаружив, что вновь овладела искусством вслух выражать свои мысли.

— На этот счет Артемий Витальевич Белорецкий оставил следующее распоряжение: акции переходят в собственность Аверченкова Владислава Григорьевича, Викентьева Анатолия Степановича и Солодилова Эдуарда Аркадьевича. Имеющиеся активы должны быть распределены между указанными наследниками равными долями.

— Аверченков умер, — обронила я, все еще находясь под впечатлением от озвученных условий завещания.

Первайкин бросил на меня внимательный острый взгляд.

— Когда? — коротко спросил он.

— Вчера рано утром, — сообщила я. — Завтра похороны.

Следователь смерил меня долгим взглядом.

— Тогда тем более странно… — тихо проговорил он.

— Что именно странно, Дмитрий Вячеславович? — Я испытала неприятное чувство, знакомое любому человеку, от которого скрывают истинное положение дел.

— Видите ли, Татьяна Александровна, — Первайкин с сомнением посмотрел на меня, — я уже упоминал в начале нашей беседы о некоторых деталях, связанных с распоряжениями Белорецкого. И теперь, после вашего сообщения о смерти одного из наследников, мне все это кажется куда более подозрительным. Так вот. — Теперь голос следователя звучал решительно, словно он счел, что с вводными формальностями можно наконец покончить и перейти непосредственно к сути дела. — В нашей беседе поверенный Белорецкого сообщил мне очень интересную подробность. За день до того, как Белорецкий был найден мертвым, он позвонил своему адвокату.

— То есть тому самому поверенному? — уточнила я.

— Именно, — кивнул Первайкин. — И сообщил, что собирается кое-что изменить в завещании, назначив встречу на следующее утро. А звонил как раз накануне вечером.

Я попыталась восстановить ход событий, начав рассуждать вслух под пристальным взглядом Первайкина.

— Выходит, тем вечером, когда Белорецкий находился в некотором подпитии, он под влиянием момента решил изменить завещание. А когда именно он позвонил адвокату? Ведь «вечер» понятие растяжимое.

— Думаете, под влиянием момента? — с сомнением переспросил меня следователь, прежде чем ответить непосредственно на заданный вопрос. — В том-то и дело, что адвоката удивило время звонка — около десяти часов вечера. Он знал Артемия Витальевича как вполне рационального, практичного человека, не склонного принимать серьезные решения, как вы выразились, под влиянием момента.

Значит, Белорецкий надумал менять завещание в чью-то пользу или в ущерб кому-то уже после отчаянного бегства Вероники Георгиевны. Может, из-за неподобающего поведения своей верной любовницы он решил исключить ее из списка наследодателей, а коттеджем осчастливить кого-то из оставшихся?

— И все же наиболее интересной деталью, о которой я уже упоминал, — многозначительно добавил Первайкин, — мне видится то, что, согласно условию завещания, оно должно быть оглашено лишь по истечении сорока дней со дня смерти наследодателя. То есть наследники до сих пор не знают о существовании этого документа, как и о том, что именно каждому из них завещано.

— Если только он сам кому-то не рассказал, — вставила я.

— Насколько я понял из беседы с поверенным, — возразил следователь, — Белорецкий ревностно заботился о конфиденциальности. Адвокат сообщил, что Артемий Витальевич несколько раз повторил, чтобы до указанного в документе срока обнародование самого существования завещания, как и его условий, конечно же, было под строжайшим запретом.

Мне вдруг пришло в голову, что Белорецкий был словно соткан из противоречий. Несмотря на присущую ему крайнюю степень практицизма, Белорецкий ревностно придерживался исконных традиций.

— А теперь я, с вашего позволения, хочу вернуться к упомянутой в завещании Осокиной Ольге Викторовне, — деловито заговорил следователь. — Вы, насколько я понимаю, уже в курсе, что это сестра убитого Никиты Осокина. А сам погибший молодой человек какое-то время считался женихом Виолетты Дорошевой. Той самой молодой женщины, на которой был женат Белорецкий. Вы следите за моей мыслью?

— Конечно. — Я и в самом деле с интересом слушала рассуждения Первайкина. — И все трое мертвы.

Следователь кивнул, словно только и ждал этой реплики.

— Причем убийство Никиты Осокина до сих пор остается нераскрытым, — продолжал он. — Возможно, именно это завещание указывает на причастность Белорецкого к данному преступлению.

— Но каким образом? — искренне удивилась я. — Ведь в предполагаемое время убийства Никиты Белорецкий находился за пределами страны. Отдыхал на заграничном курорте вместе с молодой женой…

— Не торопитесь, Татьяна Александровна, — возразил Первайкин. — Вряд ли вы не слышали о существовании наемных убийц. Так что физическое присутствие заказчика на месте преступления вовсе не обязательно.

— И как теперь искать этих убийц, если заказчик мертв? — поинтересовалась я. — Да и зачем ему упоминать в завещании сестру того, кого он якобы сам же и убил?

— Вы забываете о чувстве вины, — пояснил следователь. — Психология убийцы сложная штука. При жизни своей молодой красивой жены он видел угрозу в самом существовании ее бывшего возлюбленного. Может, у Белорецкого были основания считать, что их отношения продолжаются или могут вновь начаться. Поэтому Белорецкий и решил принять радикальные меры. А когда Виолетта погибла, он осознал, что напрасно убил молодого человека, который к тому же был единственным родственником той самой Ольги Осокиной. Никита был Ольге как сын, женщина едва с ума не сошла от горя. Вот Белорецкий и решил хотя бы таким способом облегчить ее боль от утраты близкого человека.

«И когда бы она еще узнала об этом благодеянии?» — мелькнуло у меня в голове. Белорецкий вроде бы умирать не торопился.

— Слишком много психологии. — Я с сомнением покачала головой.

— Возможно, — не стал возражать следователь. — Но пока это единственная зацепка. Парень мертв, а версия о долгах до сих пор не нашла подтверждения.

В кабинете воцарилось молчание, и первым его нарушил следователь.

— Конечно, расследование особо тяжких преступлений не вполне моя компетенция, — бесстрастно проговорил он, — но все же мы одна команда. Но главное, если я могу быть полезен Владимиру Сергеевичу, то сделаю все, что от меня зависит.

Первайкин произнес это без всякого пафоса, так, словно счел необходимым мимоходом пояснить, почему он решил заняться расследованием убийства Осокина. А я в который уже раз отметила, каким искренним уважением пользуется у коллег подполковник Кирьянов. И надо отдать ему должное — вполне заслуженно.

— Спасибо, — улыбнулась я следователю.

— Мне-то за что? — Мне показалось, что следователь немного смутился.

— За то, что мы одна команда, — весело ответила я и добавила: — И конечно, за вашу помощь. Без вас я бы не раздобыла столько важной информации, да еще за такое короткое время. А насчет Никиты Осокина могу пообещать — буду держать вас в курсе относительно любых новых подробностей. Если они, конечно, появятся.

— Татьяна Александровна, — окликнул меня Первайкин, когда я уже взялась за ручку двери кабинета.

Я обернулась и вопросительно подняла брови.

— Понимаю, что вы, скорее всего, мне не ответите. Но все же кто из упомянутых в завещании дам ваша клиентка — Лиховцева или Осокина?

Искренне потрясенная, я призвала на помощь все свои актерские способности и изобразила беспечную улыбку.

— Почему бы вам и вправду не перейти в убойный отдел? Вы умеете застать преступника врасплох.

— Но вы-то не преступница. — Следователь испытующе посмотрел на меня.

— Дмитрий Вячеславович, — отбросив на этот раз всякое актерство, серьезно ответила я, — вам я могла бы назвать имя моего клиента даже без официального запроса. Но поверьте, у меня есть причины не предавать его огласке. Во всяком случае, пока.

— Что ж, удачи, Татьяна Александровна, — улыбнулся следователь, и я наконец вышла из кабинета.

Вот так Первайкин, всем следователям следователь! Держа в одной руке чашку с эспрессо, уже вторую за этот вечер, другой я сосредоточенно вырисовывала кружочки в своем блокноте. После чего столь же методично их вычеркивала. Не знаю, по какой причине Первайкину пришло в голову, что моей клиенткой могла оказаться Осокина, но насчет Лиховцевой — стопроцентное попадание. Жаль, что ввиду своей профессиональной щепетильности я не смогла выведать его соображения по этому поводу, ведь и мне бы тогда пришлось раскрыть свои карты.

И почему проницательный следователь остановил свой выбор именно на дамской половине списка? Ведь он опрашивал не только Лиховцеву и мушкетеров, в том числе и здравствующего на тот момент Аверченкова. Но из списка на конкурс моих клиентов он их почему-то исключил. Однако припомнил Осокину, хотя, по его же собственному утверждению, прямого касательства к делу об убийстве ее брата не имел.

А может, ну ее, эту конфиденциальность, и я все же раскрою Первайкину имя моей клиентки, чтобы выслушать выводы высокопрофессионального следователя на этот счет? В конце концов, это в интересах самой Лиховцевой.

Я уже потянулась было к телефону, но тут он меня опередил. В смысле, телефон, на экране которого высвечивался неизвестный номер. Зато голос, который я услышала, ответив на звонок, оказался мне знаком.

— Татьяна Александровна? — вопрошал голос Ларисы Аверченковой. — Ничего, что я так поздно беспокою?

— Нет-нет, все в порядке, — заверила я, недоумевая, что могло побудить вдову позвонить мне после сегодняшней длительной беседы, да еще накануне похорон. — Что-нибудь случилось?

— Видите ли, — судя по голосу, Аверченкова находилась в некотором замешательстве, — я позвонила жене Викентьева, Екатерине.

— Той, что живет в другом городе? — уточнила я, не вполне понимая, зачем Ларисе понадобилось уведомлять меня об этом звонке.

— Да, — с энтузиазмом подхватила Аверченкова, явно довольная, что я сразу же вспомнила, о ком идет речь. — Я рассказала ей о расследовании, только в самых общих чертах. Может, мне не следовало этого делать?

— Все в порядке, Лариса, — поспешила я успокоить явно стушевавшуюся женщину. Мне не терпелось услышать продолжение, если, конечно, оно последует. И я не обманулась в своих ожиданиях.

— Катя будет в Тарасове уже завтра утром, — с явным облегчением сообщила Аверченкова.

— Она все-таки решила присутствовать на похоронах? — не смогла я сдержать своего удивления, вспомнив, что именно рассказала Лариса об отношениях супругов Викентьевых.

— Нет, она приедет повидаться со мной, поддержать… — Лариса на секунду умолкла. — На похороны она все же не пойдет, ведь там будет Викентьев. Я ее понимаю и не виню. Но звоню я не только поэтому.

Спасибо, я уже догадалась.

— Дело в том, что Катя кое-что знает об этих акциях, ну о тех, которыми вы интересовались, — сбивчиво пояснила Аверченкова. — Она хотела бы встретиться с вами и просила меня дать вам номер ее телефона. Вот, собственно, зачем я звоню.

— Лариса, я вам очень благодарна, — искренне ответила я. — Конечно, я обязательно встречусь с Екатериной…

— Геннадьевной, — подсказала Аверченкова, после чего продиктовала мне номер телефона. — Позвоните ей ближе к полудню, она уже точно будет дома.

Я еще раз поблагодарила Ларису, и мы попрощались. После ее внезапного звонка у меня появилось подозрение, что эти две женщины питали друг к другу куда большее доверие, чем к собственным мужьям. Что ж, будем надеяться, что завтрашняя встреча с Екатериной Викентьевой не пройдет для меня впустую. Поскольку, по вполне понятным причинам, встреча с четвертым мушкетером, Анатолием Викентьевым, отодвигалась минимум на день, беседа с его опальной супругой хоть в какой-то мере восполняла вынужденный простой в расследовании. Я расценила это как добрый знак и принялась обдумывать странности в завещании Белорецкого.

Первое, что приходило на ум, так это ссора моей клиентки с наследодателем накануне его смерти. Возможно, под влиянием момента Белорецкий решил отказаться от своего широкого жеста в пользу самоотверженной возлюбленной и исключить ее из завещания. Принимая во внимание свойственный Артемию Белорецкому практицизм, вполне можно выстроить безупречную логическую цепочку. Лиховцева рассматривалась им в будущем в качестве бесплатной сиделки, а заодно и кухарки. И вот в пылу пьяных откровений Белорецкий озвучил Веронике Георгиевне свои планы на ее счет. Однако строптивая женщина, вместо того чтобы возрадоваться столь соблазнительной перспективе, повела себя самым неподобающим образом. А раз так, то не видать ей наследства как своих ушей. Не заслужила, вот так-то! Коттедж с участком отойдет одному из мушкетеров.

Невесть почему я решила, что Белорецкий решил изменить условия завещания в пользу одного из друзей. Но вот кого именно? Узнать это теперь не представляется возможным. Но даже если каким-то чудом это станет известно, что мне это даст?

При этом я прекрасно понимала, что рассматриваю версию наследства в пользу мушкетеров, потому что пытаюсь отмахнуться от маячившей на задворках сознания Ольги Осокиной. Каким образом она вообще затесалась в столь изысканное общество, да еще умудрилась отхватить приличный куш в виде дорогой квартиры в центре города? Ведь они с Белорецким и знакомы-то не были. Неужели следователь Первайкин прав и этот загадочный пункт завещания порожден именно чувством вины? Таким нестандартным способом Белорецкий пытался предоставить Осокиной своего рода компенсацию.

А кстати, почему в списке наследуемой недвижимости фигурируют только тарасовская квартира и коттедж? Куда делись столичные квартиры, о которых поведала мне Вероника Георгиевна? Да и были ли они вообще? Может быть, Белорецкий давно избавился от столичной жилплощади и не счел нужным поставить в известность свою любовницу? Ведь Лиховцева не раз подчеркивала, насколько скрытным он был во всем, что касалось финансовых вопросов.

Я сделала пометку, чтобы уточнить эту деталь, и принялась обдумывать следующую кандидатуру на вылет из завещания.

У меня все еще не шло из головы высказанное в телефонном разговоре опасение Солодилова о том, что Белорецкий, дескать, мог сболтнуть что-то не то. Причем нечто настолько опасное, что у воспринявшего это предупреждение Аверченкова случился обширный инфаркт.

Принимая во внимание вновь открывшуюся информацию, кто из них мог оказаться в немилости Артемия Белорецкого? Если рассуждать логически, это не Солодилов. Ведь именно вездесущего Эдика Белорецкий обещал подвезти в Тарасов тем самым утром, когда был найден мертвым в своей постели. Причем и обнаружил-то его все тот же Эдуард Солодилов.

Если только не заподозрить Белорецкого в изощренном коварстве, когда, изображая искреннюю дружбу, он втайне наслаждался готовящейся местью. Шиш, мол, тебе, а не наследство. И то же самое можно предположить о двух других фигурантах. Мне же остается рассчитывать лишь на то, что Викентьев окажется более откровенным и осведомленным и поможет мне пополнить запас полезной информации. Хотя если вспомнить, как отзывалась о Викентьеве Лариса Аверченкова, верилось в его помощь с трудом. А если сам Анатолий Степанович каким-то боком причастен к смерти Белорецкого, то рассчитывать на его откровенность по меньшей мере нелепо.

Есть еще более удручающее предположение — три мушкетера обманом втянули четвертого, то есть Белорецкого, в какую-то аферу. А когда поняли, насколько это опасно, решили попросту избавиться от него, инсценировав несчастный случай. В эту схему вполне органично вписывалась паника Солодилова, приключившаяся с ним после того, как он узнал о моем расследовании. Тогда мои дела совсем плохи — в этой игре на выбывание остались самые стойкие, коими представлялись мне Солодилов и Викентьев. И они в нерушимой спайке будут противостоять любым моим попыткам подобраться к разгадке.

И все же я не собиралась отказываться от своего намерения встретиться с Анатолием Викентьевым. К тому же завтра мне предстоит пообщаться с его супругой, являющейся, если верить той же Аверченковой, уже номинальной. Но так было не всегда, к тому же Лариса пояснила, что Екатерина Викентьева собирается поведать мне нечто важное именно об акциях. Ну а мне сейчас именно это и надо.