Он пришел в себя и понял, что стоит на ногах, на крыше, руки его спутаны на запястьях, привязаны к какой-то металлической шаткой трубе, проходившей вверх, вдоль спины и затылка. Дул холодный порывистый ветер, брызгая мелким дождем. Москва, удаленная, туманилась сквозь дождь млечным заревом, и в этом зареве, далеко, загоралась и гасла багровая реклама. Близко, у крыши, волновались, как водоросли, смятые ветром вершины деревьев. Сквозь них размыто белели дома. На соседнем фасаде разбросанно, невпопад желтели несколько непогашенных окон. В сырой темноте по насыпи шла электричка, состоящая из золотых нанизанных бусинок. Следя за этими бегущими каплями света, он повел глаза вдоль кромки крыши, наблюдая, как электричка просачивается сквозь телевизионные антенны и вентиляционные трубы. Она пропала, стала втягиваться в непрозрачную темноту, словно кто-то гасил огни головных вагонов. Когда они вновь показались, по другую сторону непрозрачной преграды, Белосельцев понял, что этой преградой является человек в берете, с поднятым воротником, стоящий к нему спиной.

– Ну что, допрыгался?.. Говорил тебе, уезжай, хоть на Канары, хоть в свой идиллический Псков. Ты здесь не нужен. Ты нужен во Пскове, для духовных прозрений, победы над временем, для переселения душ. Ты должен был отдохнуть, просветлеть, исполниться благодати, а потом вернуться для новых свершений. А ты заупрямился, возгордился. Возжелал спасти мир, уберечь его от конца. А ведь конец-то мира задуман Богом. Ты против Бога идешь. С Богом задумал тягаться… – Гречишников со смехом повернулся к Белосельцеву, шагнул к нему, и стали видны под беретом его оранжевые круглые глаза, ставшие частью мерцаний огромного мглистого города.

– Зачем убили юношу? – хрипло, выталкивая из легких ком прогорклого твердого воздуха, спросил Белосельцев. – Мясники…

– Ты же знаешь закон разведки. Если тебя обнаружили в процессе выполнения задания, то свидетель, пусть даже случайный, должен быть уничтожен. Древний закон разведки. Ты жив, потому что я оказался рядом. К твоей голове уже был приставлен ствол с глушителем, но я подоспел. Тебя бы нашли здесь, на крыше, через несколько дней по необычному скоплению ворон. Конечно, если б было кому искать… – Гречишников рассматривал его с симпатией, как живую собственность, которую купил на невольничьем рынке и теперь размышлял, сделать ли из нее домашнюю прислугу, или гладиатора, или, быть может, поддавшись порыву милосердия, отпустить на свободу.

– Вы готовите взрывы? Сегодня ночью?..

– Ты утратил навыки оперативной работы, не мог зафиксировать наружное наблюдение. Мы вели тебя от самого дома, от Пушкинской площади, когда, после звонка Сереги, ты торопился и не сразу завел машину. Мы следовали за тобой, и нам было видно, как на Таганке ты встал не в свой ряд и чуть было не промахнулся и не попал на Волгоградский проспект. Мы шли рядом с тобой в районе мясокомбината и градирен, ты все смотрел по сторонам, нет ли преследования, но ничего не заметил. Было смешно наблюдать, как ты ставишь машину под деревьями, недалеко от ресторана, будто ждешь воздушного удара юаровских самолетов. Дама с собачкой, которая прошла мимо, сообщила номер твоей машины, и мы знали, что ты на месте. С этим шустрым парнишкой-молодогвардейцем вы засели в кустах, будто играли в военную игру «Зарница», и я подумал, что ты слишком долго работал в аналитическом центре и забыл элементарные уроки конспирации. Когда ты дважды прошествовал, как детектив из кино, мимо портье, которого мы нарядили в колониальный костюм Ливингстона, вот только забыли вложить ему в руки винчестер, ты был уже у нас на крючке. Погнался за джипом с азартом мальчишки. Мне стало жаль тебя, и я попытался подать тебе знак, сказать, что твой замысел разгадан. Вывел тебя на пустырь, к реке, где находится гараж твоего полоумного знакомца-камикадзе, но ты не понял дружеского сигнала. Ты проиграл и должен был умереть как изменник, посягнувший на святыню «Суахили». Но я спас тебя, потому что испытываю к тебе симпатию, и еще потому, что мы вели тебя не с Пушкинской площади, а с афганской войны, с Анголы и Мозамбика, с кампучийского задания и с командировки в Никарагуа. Ты значился в наших картотеках как наиболее перспективный, творческий работник, и мы в тебе не ошиблись…

Белосельцев понимал, что дело его проиграно, враг его одолел. В своем превосходстве сразил наотмашь, но помедлил, не нанес «удар милосердия». Воздел на эту мокрую кровлю, поставил над обреченной Москвой, чтобы сделать свидетелем гибели несчастного города. Превратить ожидание этой казни в невыносимую пытку. И что он может сделать еще, с разбитым затылком, привязанный к ржавой трубе, исчерпав запас своих хитростей, сил и мужества?

– Вас рано или поздно раскроют. Расстреляют как преступников против человечности. Но до этого из-за вас столько людей погибнет, столько ни в чем не повинных людей… – Он произнес эту жалобную, неубедительную фразу, глядя в оранжевые глаза, похожие на индикаторы электронного устройства, странным образом связанные с туманным заревом города, далеким блужданием света, чуть видными вспышками фар, миганьем далекой рекламы. Сейчас моргнет, сожмет веки, и электронный импульс приведет в действие взрыватель, и в разных местах города станут взлетать поднебесные фонтаны взрывов.

– Я ведь тебе говорил, большая история совершается большими толчками. Двигается взрывами, социальными или динамитными. Мир каждый раз переходит в свое новое качество через взрыв. Один Большой взрыв породил мироздание. Другой Большой взрыв его сметет. Посмотри, как тривиально доживает свои последние часы одряхлевший мир, перед тем как взорваться и перейти в свое новое качество, с новой землей и небом, с новым, просветленным человечеством. – Гречишников театрально повел рукой над кровлями, расплывчатыми огнями, мокрыми деревьями, которые, казалось, одни услыхали Гречишникова, испуганно нагнули кроны, разворошенные ветром. – Москва перестает быть «Третьим Римом» и становится наконец «Новым Иерусалимом»…

– Ты богохульствуешь. Устраиваешь театр, облекая в него обычное зверство. Ты намерен с помощью крови сотворить новый мир, но именно кровь сделает его безнадежно старым, ветхозаветным и дряхлым. Какими бы оригинальными технологиями ни был напичкан Проект Суахили, эти технологии утянут в будущее это преступное пролитие крови, и кровь разрушит проект…

– Это слова святоши, слова проигравшего, слова безнадежно отставшего. Проект Суахили, о котором ты имеешь самое поверхностное представление, огромен, как лабиринт, источивший изнутри все трухлявое, сгнившее общество. Он построен так, что, если уничтожается одна его ветвь, непомерно усиливаются другие. Если засвечивается одна его часть, то другие от этого только выигрывают. Проект нельзя уничтожить, ибо он нуждается, чтобы его уничтожали, и от этого только усиливается. Он изобретен так, что в него вовлечено все человечество, и нет ни палачей, ни жертв, ни виновников, ни судей. Всех объединит апокалиптический ужас, и люди будут умолять спасти их. И тогда придет Избавитель. Придет Избранник. Укажет на виновных. И даже если они невинны, люди бросятся и растерзают их…

– Чего вы хотите? Власти над миром? Но ты ведь немолод, скоро умрешь…

– Может, и не умру. И ты, как всегда, угадал – именно власти и именно над миром. Власть над сельцом или хутором, или над губернией, или над Москвой, или Нью-Йорком, или, как нынче говорят, над Евразией, или над Европой и странами НАТО, над целым полушарием, Западным или Восточным, – это еще не власть. Власть в своей полноте должна быть всемирной, и только тогда она может стать реальным инструментом истории. Мелкие сатрапы, тупые околоточные, жалкие временщики полагают, что власть нужна, чтобы с ее помощью заиметь много денег или женщин, или завести императорские театры, или создать космические войска. Истинные властители, от Чингисхана до Александра Македонского, от Цезаря до Карла Великого, от Наполеона до Сталина, добивались власти, чтобы сделать ее инструментом истории. Объединить с помощью власти все человечество, все пространства, все ресурсы земли и получить наконец вожделенную возможность управлять историческим временем. Покончить с расчлененным человечеством, с бессмысленным разбазариванием ресурсов, умов, расстаться с войнами, ересями, нелепой разноголосицей не понимающих друг друга народов. Покончить с «вавилонским рассеянием», с вавилонским периодом разобщенной земли. Собрать все народы и земли в единую мировую империю. Вот почему великие империи прошлого выше великих республик. Они несли в себе замысел объединенного человечества, способного услышать и воплотить замысел Бога. Вот почему сегодняшняя либеральная, омерзительная Россия хуже, ублюдочней великого Советского Союза, который был империей и был безрассудно нами потерян. То, что тебе предстоит сегодня увидеть с этой крыши, – не взрывы гексогена, не повод начать вторую чеченскую войну и даже не средство привести в Кремль Избранника, а реализация глобального замысла «Суахили». Начало нового мирового строительства. Завершение «вавилонской трагедии» и начало всемирной империи…

Белосельцев чувствовал, как тупо болит затылок, как больно скрученным рукам, какая холодная и мокрая труба, к которой прижат его хребет. Ему казалось, что все это – дурной театр безвкусного и жестокого режиссера, превращающего казнь в ритуал, надевающего на казнимых размалеванные маски, накидывающего петлю под звуки бубнов, барабанов, тамтамов. Стоящий перед ним человек – маньяк и преступник, и если, увлеченный своим горячечным бредом, он приблизится еще на один шаг, то можно ударом ноги отбросить его к краю крыши, и тот с воем полетит вниз, скроется, как в бездне, в распахнутых черных кронах.

– Все гадают, в чем замысел и желание Бога. Чтобы каждый день бить по сто поклонов? Чтобы на каждой горе построить по храму? Чтобы сделать Папу Римского выше кесаря, а патриарха Никона выше царя Алексея Михайловича? Чтобы не трогать чужих жен, любить врага своего, левую щеку подставлять вместо правой, по которой тебя ударили? А ведь замысел Бога совсем в другом. В том, чтобы покончить с разделением церквей, с разделением народов, с многобожием, многоязычием, с непрерывной распрей и враждой за пространства, за пастбища, за караванные пути, за месторождения урана и кимберлитовые трубки. В том, чтобы создать объединенное человечество и в нем, едином, отразиться как образ единого, вселенского Бога. Но зачем объединять человечество? Зачем столько неблагодарных трудов? Почему не оставить негру его Африку, желтокожему – его пустыню Гоби, белолицему – его Днепр и Рейн? Почему всю свою историю человечество кочует, смешивается, словно разноцветные куски пластилина в горячей руке Бога? Да потому, что Бог задумал такое, что под силу только объединенному человечеству. Для этого мало одной страны и народа. Мало одной расы. Мало половины или двух третей человечества. Для выполнения Божьего замысла не хватило рассеченного надвое мира, где Америка и Советский Союз тратили непомерные силы на вражду и одоление друг друга. Порознь не могли даже достроить «Токомак» с термоядерным синтезом. Не смогли создать вакцину от рака и СПИДа. Систему управления мировым климатом. А ведь все это предварительные, подсобные цели. Они служат главной, божественной, к которой, через все катастрофы и рассеяния, содомские грехи и религиозные фобии, Бог ведет человечество, дабы даровать ему бессмертие. Победить смерть, поправ ее через смерть разобщенного «вавилонского мира». Очистительным взрывом апокалипсиса сплавить разъединенное человечество, чтобы в тигле Страшного суда из рыхлого пепла возник алмаз. Стяжать жизнь вечную через сотворение «Нового Иерусалима». Проект Суахили в своей глубинной, сокровенной сердцевине есть религиозный проект, связанный с эсхатологией, с реализацией замысла Божьего…

Белосельцев слушал Гречишникова, который говорил нараспев, чуть покачиваясь, словно проповедовал, читал невидимую богословскую книгу. Его голос, в сочетании с ветром, с брызгами дождя, ударяющего в звонкое железо, казался отрешенным, исполненным мучительной страсти, неодолимой веры, апостольской истовости. Белосельцев чувствовал, как начинает плыть голова и зрение застилают туманы, словно он погружается в сон. И вместо ночного города с холодным мглистым свечением проступает лазурь. И в этой лазури мерещатся золоченые пагоды, зеленые минареты, островерхие, словно падающие лучи, готические соборы, розовые пирамиды, поросшие мхами дольмены. Это была галлюцинация утомленного разума. Иллюзия сотрясенного мозга, на который воздействовали звуком мелодичного голоса, покачиванием маятника, оранжевым блеском птичьих расширенных глаз.

– Двухполярный мир выше многополярного. Однополярный выше двухполярного. Либералы – эти гиены, поедающие трупы великих империй, могильные черви, сожравшие двухполярный мир, – полагают, что могила, из которой они вышли, поглотит все человечество. Америка, на которую они уповают как на оплот либерального мира, как и Советский Союз, переплавится в раскаленном тигле объединяемого человечества. «Суахили» и есть проект объединения человечества для вселенской задачи – для обретения человеком бессмертия. Не мной, не тобой, а всеми, в том числе теми, кто ныне мертв. «Суахили» есть великий проект воскрешения мертвых, к которому стремится Бог, осуществляя его не через чудо и таинство, а через усилия человечества, которое лишь в организованном виде способно создать коллектив, исчисляемый миллиардами, работающий над проблемой бессмертия. Мы воскресим всех, кто жил прежде нас. Найдем каждую косточку, каждый волосок, каждый ген, отпечатанный на могильной земле, каждую судьбу, запечатленную в молекулах воздуха. Мощь технологий, грандиозность биоконструкторов, анализ математиков, открытия антропологов, прозрения религиозных мыслителей будут направлены на воскрешение. Мы воскресим всех, кто умер тихой старческой смертью или был убит во чреве матери. Кто пал от каменного топора или взрыва атомной бомбы. Кто умер от болезни или был запытан в застенке. Мы воскресим все прошлое человечество, во всей его полноте. Нерона и замученных им первохристиан. Инквизиторов и сожженных еретиков. Гитлера и всех жертв холокоста. Воскресим Блюмкина, Ягоду, Ежова и расстрелянных ими архиепископов, казачьих атаманов, русских аристократов. Мы воскресим немецких солдат Второй мировой и красноармейцев Сталина, убивавших друг друга под Москвой, Сталинградом, Берлином. Их вражда, непреодолимая в расщепленном, враждующем человечестве, будет снята во вселенской империи. Мы воскресим баррикадников Дома Советов и полковника «Альфы», убитого снайпером. Мученика Евгения Родионова, кому чеченский палач отсек ножом голову, и чеченского полевого командира, погибшего на русской «растяжке». Воскресим несчастного, легковесного Граммофончика, глотнувшего не из той рюмки, и девочку, изнасилованную до смерти в петербургской подворотне в те дни, когда Граммофончик был мэром. Воскресим афганских погонщиков каравана с оружием, которые были расстреляны на твоих глазах в Кандагаре. И ту итальянку-разведчицу, с которой ты провел ночь в кампучийской гостинице, в Сиемреапе, и которая подорвалась на вьетнамском фугасе. Воскресим намибийского учителя Питера, которого ты послал под бомбы «миража», и черную красавицу Марию, о которой ты тоскуешь ночами. Мы непременно воскресим славного парня Сергея, ненароком попавшего под лезвие чеченского ножа по твоему недосмотру. Для их воскрешения нам нужно было их сначала убить. Быть может, все убитые на земле были умерщвлены для будущего их воскрешения. Проект Суахили и есть сокровенная сущность истории. Он был всегда, еще до сотворения Земли. Был в плазме Большого взрыва. Был в замысле Бога…

Белосельцеву казалось, что ему поднесли чашу пьянящего дурмана. Все, что еще недавно вызывало в нем ужас, теперь казалось разумным, неизбежным, окрашенным всечеловеческим знанием, находилось в согласии с Божественным промыслом. Люди, обладающие этим знанием, были благодетелями мира. Не врагами, не исчадиями ада, а спасителями человечества. В них он находил наконец объяснение мучительной загадки бытия, имя которой – смерть. Все его скитания, духовные поиски, приобщения к великим теориям и вероучениям нашли свое завершение в идее воскрешения. Стоящий пред ним человек, за которым бежало жемчужное ожерелье ночной электрички, был долгожданный Учитель, которого искала душа. И они стояли не на крыше девятиэтажного дома в Печатниках, а на крыше мира, в Тибете. Оба были духами мироздания. И внизу, глубоко под ними, светились желтыми лампадками окна тибетского монастыря.

– В каждом поколении человечества была жреческая элита «Суахили», хранившая завет воскрешения. Завет передавался из эпохи в эпоху, из народа в народ, из религии в религию. Везде были мы, люди проекта. Иногда часть проекта вскрывалась, и тогда нас уничтожали, под разными именами, в кострах или на плахах, у кирпичной стенки под дулами конвоиров или в чистом поле, под ободами боевых колесниц. Мы и сегодня везде. В Японии, Китае, Германии, России. Нынешняя элита «Суахили» формировалась в недрах разведок, которые при Андропове и Рейгане начали свою конвергенцию. Занимаясь разоружением и разрядкой, создали закрытое сообщество разведок, к которому принадлежал и наш с тобой наставник генерал Авдеев, и твой соперник в Афганистане американец Ли, и твой ангольский противник Ричард Маквиллен, которых мы щадили, уводили из-под пуль, и которые щадили тебя. Вокруг нас, часто об этом не ведая, концентрируются лучшие умы человечества. Известные политики, проповедующие глобализм. Гениальные ученые, открывшие геном человека. Известные геронтологи, продлевающие срок жизни. Виртуозные хирурги и биохимики, создающие искусственные органы. Мистики, проникающие в нетварные миры. Маги и экстрасенсы, хранители древних культов. Философы ноосферы и федоровского «общего дела», соединяющие природу и человечество в организованное единое целое. Тот Доктор мертвых, хранитель ленинской мумии, к которому ты ходил в поисках «красного смысла», работает в нашем сообществе. У нас есть противники, не желающие объединяться. Анархисты Европы, скандально и бессмысленно воюющие с глобализацией. «Красные конфуцианцы» Китая, противопоставляющие себя остальному миру, создающие в недрах китайского миллиарда второй полюс. Исламские фундаменталисты, видящие в единении мира происки шайтана. Русские националисты, толкующие об особой судьбе России. Нашими друзьями являются евреи, взявшие на себя страшное, непосильное бремя соединить разбегающуюся галактику, подвести языческое многобожие под длань единого Бога, сочетать расточительно-пестрое человечество в единую трудовую артель. Они приносят непрерывные жертвы. Их преследуют, казнят, ненавидят. Сжигают в газовых камерах, изгоняют с мест обитания. Но, послушные заповедям, осознавая свое мессианство, они соединяют, сшивают рваное человечество – с помощью всемирной религии, с помощью всемирных денег, с помощью всемирной культуры, науки и информации. Астрос и Зарецкий были уничтожены не потому, что евреи, а потому, что они – заблудившиеся либералы, чей материальный и информационный ресурс понадобился «Суахили». Это говорю тебе я, потомок русских крестьян, родившийся в костромской деревне, кадровый сотрудник госбезопасности. Далеко не все догадываются, что работают на «Суахили». Не знает об этом Избранник. Он и не должен знать. Мы создали его в нашей лаборатории. Он синтезирован. Быть может, не на белковой основе, а на основе кремния или германия. Быть может, он вообще мнимость, игра воображения, пучок световых лучей. Мы передаем его с помощью зеркал, как солнечный зайчик. Переносим из одного места в другое, пропуская сквозь магическое стекло. Теперь наши архимедовы зеркала и линзы, наши стеклянные пирамиды и призмы перенесут его в Кремль. На торжествах посвящения в Президенты ты увидишь не человека, а только яркое пятнышко света, упавшее на кремлевский паркет…

Сквозь разноцветный туман, похожий на прозрачное крыло африканской бабочки, которое приложили к зрачкам, что-то начинало его тревожить. Воспоминание. Давнишняя мука. Словно это уже было когда-то. Недавно или в глубокой древности. С ним или с тем, кто жил до него. Кто-то стоял на кровле, и вдали светились золотые пагоды Ангкора, зеленые минареты Герата, резной бело-розовый собор в Толедо, псковская белоснежная церковь Николы на Горке, здание на Котельнической набережной. Так же шел дождь и дул ветер, болел разбитый затылок, ржавая труба леденила спину. И кто-то второй поводил рукой, предлагая первому искусительную жизнь без страданий и смерти, вечный рай и блаженство, требуя малой жертвы – отречения от прежних святынь.

– У нас, в России, особая миссия. Мы, русская ветвь «Суахили», призваны покончить с юродством русской истории, с фанаберией русской идеи. Миф о неповторимой России, о ее богоизбранности, об особой суверенной судьбе – этот миф дорого обходится миру. Еще дороже – самой России. Великие преобразователи пытались вернуть Россию в мир, из которого она выпала, как из гнезда. Пытались вывести ее из религиозных сумерек, из бредовых теорий, уберечь от русского мессианства, которое проповедуют объевшиеся мухомором философы, угоревшие на русских печах литераторы. Попытка вырвать Россию из мира, как вырвали Луну из Земли и вытолкали на орбиту, приведет к тому, что богатейшая страна превратится в мертвый сателлит с кратерами и безводными морями, а на земле, где когда-то была Россия, образуется огромная рытвина, залитая соленой водой. Атлантида, которую ищут на дне океана, на самом деле – Луна, которая отломилась от материнской планеты и ушла в мертвый космос. «Русская Победа», «Русский век», «Русский рай» – убогие утопии, которые нам предстоит преодолеть, как пытались это сделать до нас опричники Ивана Грозного, преображенцы Петра Великого, масоны Александра Первого, комиссары Ленина. Твой ненормальный дружок Николай Николаевич, юрод, старовер, камикадзе, – воплощение упрямого русского скудоумия, он готов лучше взорвать себя или спалить, обложив хворостом, нежели соединиться с остальным человечеством. Мы спасем Россию, не дадим ей превратиться в страну-камикадзе. Взрывы, которые ты увидишь, – это целебные взрывы, исцеляющие Россию от русской идеи. Взрываем, чтобы не дать взорваться. И мы своего добьемся. Нашими противниками являются люди ГРУ, объединившиеся, подобно нам, в закрытый орден. С армейской ограниченностью и с казарменной простотой они проповедуют русское возрождение. Планируют Великую Россию. Мы боремся с ними и победим. Они опоздали. Мы опередили их. Взрывы, которые ты увидишь, их уничтожат. Мы приведем в Кремль нашего Избранника раньше, чем они своего. Но если ты полагаешь, что Избранник есть венец «Суахили», ты ошибаешься. Не он находится на вершине нашей магической пирамиды мира. Не он таится в сердцевине нашей хрустальной мистической сферы. Тот, о ком я говорю, выйдет в уготованный час. И, быть может, ты увидишь его…

Ветер дунул в лицо. Брызнула в глаза горсть дождя. Образ Николая Николаевича, как бесплотный дух, возник перед ним, поколебался среди вспышек туманного города. И наваждение его кончилось. Он снова был трезв, привязан к железной трубе на крыше дома в Печатниках. И лукавый человек с оранжевыми глазами витютня обольщал его. Обещал оживить с помощью смерти. Он устанавливал вечный мир, объявляя войну. Добивался истины через ложь. Исповедовал любовь, проповедуя ненависть. Все это опять повторялось с ним и не с ним. И как тот, другой, избежал прельщения, отверг искусителя, так и он, Белосельцев, превозмог себя.

– Лучше ты убей меня сейчас, – сказал он Гречишникову, – иначе я убью тебя позже. И нет такой силы, которая сможет тебя воскресить.

Тот засмеялся в ответ.

– Я оставляю тебя здесь и уйду. Ты остаешься жить, потому что мы слишком тобой дорожим. Совращение Прокурора, или поездка к Исмаилу Ходжаеву, или чемодан с фальшивыми долларами – это все, как ты понимаешь, пустяки, тебя недостойные. Это была просто притирка, проверка. Ты – обладатель уникального духовного опыта, который понадобится нам на следующих, основных этапах проекта. То, что ты увидишь отсюда, непомерно обогатит твой дух. Мы встретимся, и я поставлю перед тобой основную задачу. Мало кто удостоен наблюдать конец света с такого удобного, безопасного места. Многие бы дали за эту возможность миллионы. А я задаром привел тебя на смотровую площадку и поставил на самую выгодную позицию. С этого момента ты не Виктор Андреевич Белосельцев в Печатниках, а Иоанн Богослов на острове Патмос. До встречи. Аминь.

Продолжая тихо смеяться, он повернулся и скрылся в слуховом окне. А Белосельцев остался стоять под дождем, среди черных шумящих вершин.

Он стоял, прикованный к столбу, ожидая казни, не только своей, но и всего мира. Мир тоже был прикован к столбу, огромному, черному, уходящему в поднебесье, но не ведал об этом. Дремал в ночи, сонно мерцая, слабо озаряясь млечными туманными вспышками. Был похож на огромное ленивое существо, всплывшее на поверхность, дремлющее среди океанских течений, скопления планктона и водорослей.

В свои последние минуты мир выглядел обыденно и привычно. Не содрогался от страха. Не молился. Не просил у Бога прощения. Не пускался в безумные оргии, чтобы насладиться в последние мгновения жизни. Время от времени на отдаленной насыпи, затуманенные дождем, проходили ночные электрички, словно сыпались золотые бусинки, падали из пипетки капельки света. Ночной самолет уныло прогудел, мигая малиновой ягодой, бросая в дождливое небо сноп лучей, и скрылся, сливаясь с размытым свечением города. На близкой реке, за мутной завесой, помигал полуночный буксир, и река вновь пропала, только давала знать о себе порывами черного ветра. В соседнем доме погасло одно окно, и тут же вспыхнуло другое, на противоположной стороне фасада, – кто-то проснулся от сердечного приступа или поэтического вдохновения или не одолел изнурительной бессонницы.

Белосельцев каждой клеткой, каждой ноющей жилкой и косточкой чувствовал завершение времени. Под лобной костью, на дне глазных яблок возникала пустота, словно оттуда иглой высосали жизнетворное вещество, которое скрепляло все его суставы, кровяные тельца и молекулы, все элементы и органы тела, привыкшие за долгую жизнь быть вместе, действовать сообща и теперь готовые распасться, разлететься на бесцветные частицы материи.

Он не понимал, как должен вести себя в эти завершающие минуты мироздания.

Попытался освободиться. Пошевелил пальцами, напряг связанные запястья, но веревка накрепко стискивала его руки по другую сторону трубы. Потянул трубу, наклонился вперед, повис на руках. Труба дрогнула, подалась в месте соединения с крышей. Он дернул сильнее, рванул, ударил в трубу пятками. Она задребезжала, ее металлическая дрожь передалась в его напряженный хребет. Надеясь сокрушить железо, он стал биться, дергаться, рваться, как рвется на цепи забытая хозяином собака, чувствующая близость землетрясения. Изнемог. Стоял, хрипя, испытывая боль в запястьях и лопатках.

Он попробовал позвать на помощь – крикнул. Крик сразу отнесло поверх крыш. Звук, не долетев до земли, растаял в моросящем небе. Он крикнул громче, шире раскрывая рот, и твердый холодный ветер загнал его крик обратно в гортань, забил рот мокрым кляпом. Он сипел, кашлял, выталкивая этот кляп изо рта. Он заголосил, завыл бессловесно, надеясь, что тонкие, вибрирующие звуки прорвутся сквозь глухую стену воздуха. Но ветер уносил их, и они смешивались с шумом деревьев, хлюпаньем воды по карнизам. И опять это походило на вой собаки, которая жалобно взывала к покинувшему ее хозяину, тосковала от своей брошенности и обреченности.

Люди не услышали его, да и что толку было в их помощи, если все они, спасающие и спасаемые, были обречены. А тот, кто мог бы их всех спасти, кого называют Спасителем, отвернулся от них. Он хмуро взирал из Вселенной на нелюбимую злую планету, не пожелавшую стать раем, наполнившую мироздание скверной и разложением, за что ее теперь убирали. Вырезали, как больной орган. Ампутировали, как раковую почку, чтобы болезнь не перекинулась с нее на здоровые органы Вселенной.

Он попытался привлечь к себе внимание Бога. Прежде чем молить о спасении, хотел, чтобы Бог заметил его, привязанного к ржавой трубе. Повернул свой суровый лик, всмотрелся в него.

Надеясь, что Богу могут быть интересны его благие деяния, добрые, милосердные поступки, которые он совершал в течение жизни, Белосельцев стал их вспоминать, предлагать Спасителю. Безмолвно о них выкрикивал, возводя глаза к пролетавшим тучам.

Вспомнил, как в детстве заступился за соседского мальчика, когда на того напали хулиганы и начали его избивать. Свидетель избиения, он кинулся спасать рыдающего, с исхлестанным лицом соседа, сам получая удары кулаком в лицо, пинки в живот. Оба, избитые, окровавленные, в слезах, едва дотащились домой. Или в юности, когда увлекался ружейной охотой, он, прижимаясь грудью к стерне, выцеливая среди желтой соломы, пробираясь с ружьем в чащобе, натолкнулся на гнездо тетерки, сидящей на яйцах. Она была беззащитна перед ним, перед его заряженной двустволкой, жадной охотничьей страстью, смотрела умоляюще, дрожа глазами от ужаса, но не взлетая с гнезда. Устыдившись своей страсти и силы, стальных стволов, своего превосходства, он осторожно сдвинул ветки, ушел, стараясь не хрустеть валежником, желая ей блага. Или на даче, делая утренний обход грядок и клумб, увидел, как в налитой бочке барахтаются тонущие жучки, он ладонью поддел гибнущих насекомых и выплеснул в лопухи.

Или в Мозамбике, в пригороде Матолло, где в зеленом дереве, как серебряная рыба, плавал ночной фонарь, он кинулся спасать африканцев и свою чернокожую царицу Марию, чьи груди пахли виноградом, а живот земляникой. Попал под удар командос, истреблявших боевиков АНК. Обгорелый, в бинтах, летел в самолете над Африкой, плача о потере любимой.

Он вспоминал свои благие деяния, которые по сей день оставляли в душе благодатную теплоту. Предлагал их Богу, желая обратить на себя его суровый взгляд. Но, видно, в глазах Божества эти деяния не имели цены. Были обесценены множеством грехов и проступков, из которых состояла его жизнь, наполняя кромешной тьмой чашу гнева Господня.

Тогда, желая быть угодным Богу, исповедуясь перед ним, он стал вспоминать свои грехи и каяться в них, пытаясь встать на колени. Но мешала труба и связанные руки, и он оставался стоять, возведя глаза к небу.

В юности, когда ходил на охоту с молодой веселой лайкой, та убегала из леса и в соседних деревнях душила кур. Разгневанные хозяева с бранью приносили на порог избы задушенных, растерзанных птиц, требуя возмещения убытков. Не умея отучить собаку от дурной привычки, вывел ее в поле и застрелил. После первого выстрела, раненная насмерть, она ползла к нему, высунув язык, умоляюще смотрела, не понимая вины, и он в ужасе, желая прекратить ее и свои страдания, добил ее вторым выстрелом. Она лежала, пушистая, с оскаленной молодой мордой, среди красных катышков снега.

В последние годы не бывал на могиле у бабушки, не посещал колумбарий, где в маленькой нише, за мраморной плитой, стояла гипсовая урна с прахом. Не находил сил ехать через огромный грохочущий город в Николо-Архангельское, где небо было в туманной гари от неутомимо работающего крематория и бабушкин драгоценный образ был окружен духами и видениями чужих жизней, мешавших ему быть вместе с ней. Было намерение взять урну, перевезти к себе в деревню, зарыть в тенистом уголке сада, поставить над ней розовый гранитный валун, чтобы он обрастал зеленой травой, дудником, лесными гераньками, но на это не хватало душевных сил, и от этого не исчезала ноющая, постоянная вина перед бабушкой, которую по-прежнему любил нежно, слезно.

Итальянку, с которой провел чудесную знойную ночь в крохотной кампучийской гостинице, среди треска цикад, под матерчатым пологом, и она поднимала над ним свои лунные локти, сыпала ему на лицо черные душистые волосы, а потом стояла на мокром полу, поливая себя из ковша, и он видел, как стеклянно сбегает вода по ее смуглой груди, – итальянку, работавшую на военную разведку противника, добывавшую, как и он сам, сведения о железной дороге, взорвали на фугасе вьетнамцы. Догадываясь о возможном взрыве, он не предупредил, не удержал, солнечным ранним утром отпустил из гостиницы ее белую «Тойоту» с голубой эмблемой ООН.

В джелалабадской контрразведке присутствовал при пытке пленного моджахеда, которого мучили током. На худом коричневом теле взбухали жилы. Впалый живот с грязным пупком трепетал от боли. Из открытого рта с желтыми зубами вырывался звериный рык. Глаза с лопнувшим красным сосудом выпучивались из орбит. Мучитель тыкал ему в пах размочаленный медный провод, защемлял клеммами растопыренные пальцы ног, волосатые, с голубыми ногтями. И он, Белосельцев, не пытался остановить пытку, объяснял ее необходимость боевой задачей узнать время и место очередной атаки душманов.

На трансафриканской дороге он послал на смерть намибийского учителя Питера, добродушного бородача, чем-то напоминавшего Льва Толстого. Отпускал красный «Форд» в утренний синий прогал шоссе, над которым спустя минуту пролетел «Мираж», превратил машину учителя в комок горелой стали. Эта жертвенная смерть, как пробовал он себя оправдать, в конечном счете привела к разгрому батальона «Буффало», к победе его, Белосельцева, над юаровским разведчиком Маквилленом. Но и теперь, с чувством вины и раскаяния, он помнит участок шоссе, желтую зарю в огромных ветвистых деревьях, скомканный тлеющий «Форд» и разбросанные по асфальту цветные карандаши и краски, которые вез детям учитель.

Он стоял у железной трубы, запрокинув лицо к пролетающим тучам, и глаза его были полны дождя и слез. Он вспоминал всех, кто был убит рядом с ним в его военных походах. И позже, во время лихолетья, когда люди умирали от голода, вешались от тоски, падали под пулеметами в Карабахе и Приднестровье, подрывались на минах в Абхазии, гибли под бомбами в Южной Осетии, разрывались в клочки в коридорах Дома Советов, по которому стреляли из танков. И он, сотрудник госбезопасности, защитник Отечества, генерал разведки, не уберег их от смерти. Не остановил убийц государства. Был повинен в разгроме страны, которой присягал на служение.

Он винился в том, что наивно доверился бывшим сослуживцам, затянувшим его в «Суахили». Его стараниями, нечистоплотной комбинацией был устранен Прокурор. С его участием погиб обезглавленный генерал Шептун. Он согласился участвовать в дагестанской бойне, где был убит поверивший ему Исмаил Ходжаев. Он знал, что Граммофончик будет отравлен, но не вырвал из его рук рюмку с ядом. И сегодня он вовлек Серегу в смертельную погоню, и теперь тот лежит с перерезанным горлом, и на его милом, гагаринском лице – выражение недоумения и муки.

Он чувствовал, как ржавая железная труба проходит сквозь его тело, и все его ткани и мускулы насажены на железный кол, пронзивший его насквозь. И вдруг огненно, разноцветно, застилая тусклое небо радужными узорами, слепя глаза спектральными вспышками, переливаясь драгоценным многоцветьем, возникли бабочки, пойманные им, умерщвленные среди трав и цветов, в африканской саванне, в кампучийских джунглях, в сельвах Латинской Америки, в дубравах и лугах Подмосковья. Он убивал их тысячами, предаваясь своей страстной охоте, уничтожал их безгласные жизни, оставлявшие на его сачке крапинки зеленого сока, метины серебристой пыльцы. Московскими ледяными ночами расправлял их на липовых досках, насаживал на стальные булавки. Коллекция, украшавшая кабинет, была кладбищем умерщвленных им Божьих творений. Их беззвучные смерти наполняли мир бессловесным страданием. И именно этот грех бессчетных убийств был неотмолим, нарушал гармонию мира, был проявлением утонченной похоти, болезненных наслаждений, которые извратили его разум, затмили дух, помешали исполниться благоговением перед жизнью. Именно этот грех, помимо всех прочих, он влил ядовитой струйкой в чашу гнева Господня, переполнив ее до краев.

И видя глухое, безответное небо, не слыша отвернувшегося от него Бога, он стал кричать:

– Ну убей меня, Господи!.. Ну возьми мою жизнь, но сохрани жизнь миру!.. Сделай меня главным ответчиком за все злодеяния, но пощади этот город и мир!..

Бог не внимал его крикам. Не принимал раскаяния. Оно было слишком поздним. Конец света был необратим, перешел точку возврата, за которой невозможно было остановить угрюмое стремление мироздания к своему концу, неостановимый полет светил и галактик в сторону «черной дыры», жадно глотавшей сверкающие ломти Вселенной.

Ветер дул в одну сторону, и это был ветер, который нес не тучи и дождь, но приближал конец света. Белосельцев, овеваемый этим могучим темным потоком, испытал древний, геологический ужас, зная, что тем же ужасом исполнились горы, материки, морское дно, плавающие в океане киты, города с очнувшимися жителями, бессчетные могилы с дрогнувшими костями. Вся живая и неживая материя, ожидая своего исчезновения, ужасалась, слушая темный налетающий вихрь.

В нем летел ангел, огромный, с мускулистыми руками, набухшими бицепсами, с напряженными, как паруса, крыльями, которые ударяли в небо, словно секиры, а потом туго выгибались, как луки. Ангел держал медную трубу и играл на ней тоскливый блюз смерти, надувая щеки, выпучивая от напряжения голубые глаза. От этих невыносимо печальных звуков сорвалась с неба звезда. Она горела, словно подбитый самолет. Оставляя длинную медную искру, упала в центр Москвы. Стало видно как днем. В белом фосфорном зареве ломались и падали кремлевские башни, обрушивались шатры с рубиновыми звездами, отломилась и золотой головой вниз полетела колокольня Ивана Великого. От жара, белого, как зев мартена, плавился в стекло камень соборов с могилами князей и царей, кирпич стен с замурованными урнами вождей и космонавтов. Таял, словно сосулька, Царь-колокол. Повис огромной бронзовой каплей отекающий ствол Царь-пушки. Гул катился по Москве, гася фонари и рекламы, и Белосельцев почувствовал, как страшная сила колыхнула крышу, и труба сотряслась и ударила в спину.

Ангел летел, раздувая щеки, ставшие огромными, круглыми, как шары. Его губы, обхватившие мундштук трубы, набухли, словно красный бутон. Крылья искрили, будто задевали высоковольтные провода. Он играл блюз, сочиненный небесным композитором по случаю кончины мира. И вторая звезда не удержалась на небе, полетела, окруженная разноцветными венчиками, упала на Москву, породив множество пожаров, огненных фонтанов, косматых, словно капустные кочаны, взрывов. Горела Третьяковская галерея, в которой спекалась рублевская «Троица», «Утро стрелецкой казни», «Купание красного коня». Памятник Пушкину оплавился и жидким металлом стекал по гранитному постаменту, как воск по подсвечнику. Треснул, распался надвое, будто разрубленный колуном, высотный дом на Котельнической набережной, и Москва-река кипела, словно клубничное варенье, всплывали белые, вареные рыбы, и среди горящей воды ошалело метался речной трамвайчик, и невеста в подвенечном платье бежала по палубе, охваченная огнем.

Третья звезда, синяя, как василек, упала на Тихвинский переулок, где прошло его детство. В пламени, окруженная стеклянным светом, трескалась старинная колокольня, которая днем и ночью виднелась в его окне, и на куполе, из трещины, росла карликовая березка, занесенная ветром из подмосковных лесов. Словно свеча, пылал ясень, на который зимой, в день бабушкиной кончины, прилетел красногрудый снегирь. Горела стена, где когда-то играла в мяч девочка, имя которой забылось, и он, совсем еще мальчик, испытал к ней внезапное, похожее на нежность чувство. Смотрел на двухцветный резиновый мяч, на красные туфельки, на прыгающую, с бантом, косу. В огне было окно, в котором когда-то, забывая его занавесить, возникала вечерами женщина. Совлекала с себя одежды, и он, обомлев, смотрел, как в оранжевом окне движется ее золотистое тело, полные груди, выпуклый живот. Горел старинный письменный стол, где стоял бронзовый морж, фарфоровые статуэтки, шкатулка из красного дерева, купленная дедом в Берлине, в которой хранились перевязанные ленточкой бабушкины письма.

Белосельцев смотрел на город, который лопался, словно черный монолит. По нему бежали изломы и трещины. В этих трещинах вскипала белая магма. Среди грибовидных взрывов, по колено в ртутной жиже, пробирался по Москве, словно в вязкой трясине, волосатый великан с лицом разгневанной обезьяны. Тот, сокровенный, явившийся из недр «Суахили». Он раздвигал дома и крыши, стремился к Печатникам, желал схватить Белосельцева.

Белосельцев увидел, как заколебался, выпал из фокуса соседний дом. Часть фасада с окнами и подъездом оторвалась от фундамента, вылетела вверх бруском, рассыпалась на множество неровных частей и обломков. Страшный треск сотряс воздух. Раскаленный колючий смерч пронесся над крышами. Белосельцев, задохнувшись в безвоздушном пространстве, ошпаренный жаром, взлетел на вырванной с корнем трубе. Держался секунду в небе, дико вращая глазами, видя страшную, открывшуюся на месте дома дыру, а потом рухнул обратно на крышу и потерял сознание.

Быть может, час или два он находился в беспамятстве. Разлепил склеенные жижей глаза. Голова его свешивалась над краем крыши, а руки, заломленные назад, чувствовали обломок трубы. Внизу, среди поломанных деревьев, озаренный багровым свечением, лиловыми вспышками, лопастями блуждающего света, виднелся дом с зияющим провалом посредине. В провале мерцала ядовитая пыль, плавала гарь, струился горчичный туман, как над взорванным реактором. Казалось, ножом, как из торта, была вырезана и унесена часть дома. На срезах, в коробках этажей, дико и обнаженно виднелись лишенные стен комнаты, висели ковры, покачивались над столами абажуры, в туалетах белели одинаковые унитазы. Со всех этажей, под разными углами, лилась и блестела вода. Двор был завален обломками, на которых сновали пожарные, били водяные дуги, пропадая и испаряясь в огне. Сверкали повсюду фиолетовые мигалки, выли сирены, раздавались крики через мегафон, и сквозь дым медленно тянулась вверх выдвижная стрела крана. Мешаясь с треском огня, криками спасателей, завываньем сирен, во всем доме и в окрестных домах, и под ночными деревьями, и по всем окрестностям раздавался неровный, волнообразный вой и стенание, будто тысячи плакальщиц собрались и выли бесконечным бессловесным хором.

Белосельцев, чувствуя боль в шее, попытался повернуть голову. Увидел на крыше, близко перед глазами, оторванную руку, которая крепко, побелевшими пальцами, сжимала столовую ложку. И опять потерял сознание.