Белосельцев летел в Дагестан в светлом салоне, где блуждало водянистое солнце. Облака под крылом подымались, как синие башни. Между ними сквозили глубокие колодцы, сквозь которые туманилась влажная голубая земля с проблесками рек и озер. Он летел на войну. Сидящие в самолете люди, отдыхавшие от летней Москвы, не знали об этом. В предвкушении скорого возвращения домой дремали, пили вино, качали детей, говорили друг с другом на гортанном, рокочущем языке, в который вливалась металлическая музыка самолетных турбин, и казалось, что они, шевеля усами, закатывая белки, поют аварские песни. Он летел на войну, был ее гонцом и посланцем. Был тем, в ком война набухала, словно красная острая почка, готовая выбросить резные багровые листья, сочную, пропитанную кровью лозу. Самолет ровно, мощно парил в солнечной чистоте, пропуская под собой округлые бело-голубые облака, напоминавшие снежных баб, словно их скатали и расставили по небу играющие великаны. Стюардессы катили по салону коляски с минеральной водой, мило улыбались перламутровыми губами, а в горах по ущельям продвигались отряды Басаева, брызгали камни под колесами пыльных джипов, тряслась турель пулемета, и радист со смоляной бородой посылал позывные в далекие ваххабитские села. Армейские гарнизоны, отступив, таились в засадах. Слетались на аэродромы эскадрильи боевой авиации. Штабисты вонзали красные и синие стрелы в сердцевину Кадарской зоны. И война, которая скоро ударит в горы, замерцает залпами пушек, заскрежещет гусеницами танков, завоет пикирующими штурмовиками, заорет простреленным в грудь десантником, завизжит насаженным на штык ваххабитом, запричитает матерью над убитым ребенком, заржет окровавленной лошадью, хрустнет осевшей мечетью, ахнет подорванным бэтээром, закоптит голубое небо черным зловонным пожаром, эта война, которую он нес на Кавказ, совершалась для одной-единственной цели – возведения к власти Избранника. И неясно, что таится на его золотистом челе, затуманенном облачком света, – трехзначное, составленное из шестерок число или нежный, прорвавший влажную пленку, голубой младенческий глаз.

В аэропорту его встретил молодой черноглазый красавец с короткой овальной бородой цвета вороненой стали. Прижал руку к сердцу:

– Исмаил просил встретить вас, Виктор Андреевич, и привезти к нему в дом, в его родное село. Он просил извинения, что не приехал сам. Ему небезопасно появляться в Махачкале.

Красавец проводил его к серебристому «Мерседесу» с шофером, чья шея напоминала круглую колонну, из коротких рукавов выглядывали могучие бицепсы, и он был похож на чемпиона по вольной борьбе, с трудом поместившего разбухшее от мускулатуры тело на кожаное сиденье.

– Час по хорошей дороге, – любезно пропустил его в машину красавец, окидывая быстрым горячим взглядом окрестность, высматривая в ней угрозы. И усаживаясь в мягкую, душистую глубину «Мерседеса», Белосельцев почувствовал, что где-то среди циферблатов, лакированных поверхностей, хромированных рукояток и кнопок притаилось оружие, тихо дохнуло холодной сталью.

Они ехали через город, сквозь его тучную, южную, солнечную красоту, белые сахарные фасады, мерцающие фонтаны, темно-зеленые переросшие парки. Белосельцев всматривался в нарядную, неторопливую толпу, фланирующую мимо витрин, ресторанных подъездов, пестрых рекламных щитов. Пахнуло сладким фруктовым духом, когда проезжали рынок с черным шевелящимся людом. В стеклянной чайхане под бирюзовой затейливой вывеской он разглядел лениво восседавших на коврах людей, пьющих чай. Музыка, горячая, сочная, налетела и тут же отстала, заслоненная зелеными купами и белой колоннадой. И больная, острая мысль – над всем этим витает война, приближается грохочущая черная туча с огненной сердцевиной. Она пропустит сквозь себя белоснежный город и умчится, оставив расщепленные осколками стволы, измочаленные артиллерией парки, сожженные коробки домов, продырявленные снарядами фасады, вялые разбухшие трупы, разноцветные злые звезды над изглоданной безмолвной землей. И вторая жаркая мысль – только он, Белосельцев, может спасти этот город, может не подпустить к нему войну, остановить ее за хребтом, уговорить Исмаила Ходжаева не выступать с боевыми отрядами в поддержку Шамилю Басаеву.

Незаметно пролетел час, когда они катили мимо гор и холмов, вдоль корявых коричневых виноградников, тучных садов, многолюдных сел, среди которых высились островерхие, словно пирамидальные тополя, мечети. Свернув с голубого шоссе, пропетляв по горной дороге, переехав быструю речку, обогнув каменное мусульманское кладбище, они оказались в селе: зелено-голубые ворота, седые каменные дома, деревянные резные веранды, тучи пестрых ребятишек, поднимающих солнечную пыль. Джип медленно пробирался сквозь стадо овец. Старики в тяжелых папахах слезящимися глазами встречали приезжих. Быстроглазые, в пестрых платках женщины несли цветные тазы. И у открытых ворот просторного подворья, окруженный охраной, высокий дородный мужчина с голубой сединой в бороде смотрел на Белосельцева, издали улыбался, раскрывая для объятий руки. Исмаил Ходжаев, старинный знакомец, с кем свела судьба в афганских пустынях, в красных песках Регистана и с тех пор превратила Белосельцева в стареющего отставного генерала, потерявшего опору и смысл, а Исмаила Ходжаева – в предводителя воинственных грозных отрядов, чье оружие могло решить судьбу предстоящей спецоперации, превращавшей Дагестан в зону боевых столкновений.

Они приняли друг друга в объятия, и Белосельцев, касаясь щекой твердой бороды Исмаила, почувствовал запахи дорогого одеколона и вкусного соснового дыма, пропитавшего складки его сухой просторной рубахи.

– Как доехали, Виктор Андреевич? Как самочувствие? Счастлив принять вас в моем доме. Немного отдохните с дороги, и милости прошу, в саду, на свежем воздухе, посидим, перекусим.

Хозяин бросил несколько быстрых властных взглядов, шевельнул черными густыми бровями, и по мановению этих властных глаз молодые охранники кинулись в разные стороны – в дом, в сад, в каменный просторный сарай, на солнечную дорогу, выполнять безмолвный приказ. Любезный юноша, прижимая к сердцу ладонь, повел Белосельцева в прохладные душистые покои, сплошь увешанные коврами, устланные шелковыми одеялами.

И вот они уже сидели в тенистом саду, под яблоней, сквозь которую виднелись две горы, голубая и розовая, похожие на двух окаменелых огромных птиц, прилетевших сюда с незапамятных времен и ждущих волшебного слова, чтобы ожить и взлететь над миром. Деревянный помост, на котором они сидели, был устлан жесткими черно-красными коврами, усыпан подушками из линялого, истертого шелка. Под помостом сочился арык, по которому время от времени скатывался засохший фруктовый лист. Они неспешно разговаривали, привыкая друг к другу после долгой разлуки, деликатно выспрашивали один другого об их нынешнем бытье. Молодые стражи, едва заметные за корявыми стволами деревьев, берегли их покой.

– Помню, как вы приехали, Виктор Андреевич, в наш батальон, в Лашкаргах. Вы были тогда майором. Помню первый наш разговор в казарме. – Исмаил потеплевшими, увлажненными глазами смотрел на гостя из-под железно-синих бровей. Белосельцев старался угадать в этом суровом, грозно-угрюмом лице, в тяжелых морщинах и складках, другое, юношеское, покрытое смуглым афганским загаром лицо, с легкими, словно кисточкой нарисованными крыльцами изумленных бровей. – Как мы брали тот караван Закир-Шаха и чудом живы остались.

Они молча улыбались, покачивая головами, словно этими колебательными движениями старались раскачать недвижные омертвелые пласты времени, чтобы ожили и двинулись вдруг шеренги запыленных солдат в панамах, закрутились до стеклянного блеска винты вертолетов, полетел в небеса белесый колючий вихрь, туда, где вяло парили медлительные тощие грифы, и уже потекли в иллюминаторе красные пески Регистана, словно открылся зев огромной печи, и они сквозь стеклянный воздух смотрят на волнистое течение барханов, на цепочки верблюжьих следов, отыскивая темные бусины бредущих верблюдов.

– Я думал, нас всех перебьют, но Аллах сохранил мне жизнь.

…Вертолеты садились на гребне бархана, и группа спецназа, держа на весу пулеметы, разбрасывая красный песок, бежала к каравану, к волнистой веренице верблюдов, груженных тюками, с черными, как уголь, погонщиками, облаченными в цветное тряпье. Оскаленные зубы верблюда, фиолетовый выпуклый глаз, от погонщика пахнет едким потом и дымом, поднятые корявые руки, и внезапно из полосатых тюков, из пыльного тряпья, вдоль мохнатых звериных боков выскальзывают вороненые, с перламутровыми нашлепками автоматы, и разящие вспышки в упор.

– До сих пор помню, как очередь прошла у виска, словно побрила. И выстрелить не успел…

…Они лежали на вершине бархана, зарываясь в песок и отстреливаясь. Верблюды, качая горбами, переставляя костистые ноги, убегали в пески, и погонщики, отступая, выпускали по спецназу дымные трассы гранат, вырывая из бархана красные пыльные взрывы.

– Спасибо, Виктор Андреевич, прикрыли меня, а то бы косточки мои белые лежали сейчас в пустыне, и никто бы не помнил Исмаила Ходжаева.

…Вертолеты на бреющем догоняли убегавших верблюдов, снаряды лохматили и взрывали пески, расшвыривали убитых животных, курсовые пулеметы работали по каравану, и верблюд, расшвыривая мослы, задирая пробитую голову, бежал по пескам и падал с горящими смоляными горбами.

– Тогда, в пустыне, я впервые увидел Коран, взял у мертвого погонщика. Он до сих пор хранится в моей библиотеке, и если полистать страницы, можно найти красную песчинку пустыни Регистан.

…Верблюды, растерзанные взрывами, шевелились на горячем песке. Солдаты потрошили тюки, стаскивали в кучу оружие. Бритый погонщик с отпавшей рыхлой чалмой скалил мертвый беззубый рот. Сержант приставил ствол к приподнятой верблюжьей башке с сиреневым слезным глазом. Вечером в глинобитной казарме, у дымного светлячка коптилки Белосельцев сидел с молодым аварцем, слушал его несвязный бурлящий стих, в котором среди незнакомых слов свистели винты вертолетов, грохотали автоматные очереди, ревели верблюды, и из синего неба летел на землю огненный луч, как светоносное речение Бога.

Теперь они сидели в тени тучных яблонь, два ветерана далекой проигранной войны, покачивали головами, и пласты окаменелого времени, казалось, оживали, приходили в движение, струились, как живая вода.

Белосельцев увидел, как в открытые ворота усадьбы въезжают два всадника в косматых папахах. Передний держал на седле перед грудью матерчатый куль, проступавший сырыми темными пятнами. У второго из переметных сумок торчали желтые, мелко колотые дрова, пучки зеленых колючих ветвей. Оба спрыгнули мягко на упругие ноги, привязали лошадей к сухому дереву. Кони принялись грызть на стволе кору желтыми выгнутыми зубами, а их хозяева, развернув на земле мешковину, вывернули из нее розового ободранного барана, безголового, с обрубками белых костей. Баран был окутан чуть заметным розовым паром.

– Я вам многим обязан, Виктор Андреевич. Если б не вы, я бы не стал поэтом. Только с вашей помощью, с вашей протекцией я поступил в Литературный институт. До сих пор считаю вас моим учителем. – Лицо Исмаила, суровое, с белым рубцом на лбу, оставленным отточенной сталью, осветилось печальной нежностью, словно он жалел того молодого несмелого горца, явившегося в Москву с тетрадками незрелых стихов, чьи подстрочники казались непрерывным бормотанием одержимого дервиша, вещавшего о войнах, смертях, материнских слезах, камнях родового кладбища, о двух горах, похожих одна – на розовую, другая – на голубую птиц, ждущих волшебного слова, чтобы ожить и взлететь. – Вы меня поселили у себя на Тверской. Помню старинный томик стихов Гумилева, которого впервые прочитал в вашем доме.

Белосельцев видел чернобрового красавца, с которым шел по летней Москве к памятнику Пушкину, где людно, много цветов, взволнованно гудят микрофоны, из толпы выходят чтецы и поэты, поворачивают головы к бронзовому задумчивому памятнику, нараспев читают стихи, и народ наивно, восторженно приветствует доморощенных пиитов. Исмаил, держась за тонкую тростинку микрофона, читает бурный, рокочущий стих, посвященный Кавказу и Пушкину, толпа, не понимая слов, восторженно рукоплещет, и девушка с золотистой косой дарит ему букетик ромашек.

– Я думал, что мне суждено стать народным поэтом Дагестана, как пророчил мне великий Расул Гамзатов. Но Аллах распорядился иначе.

…Белосельцев помнил свой последний перед отставкой приезд на Кавказ. Было такое чувство, что на людей нашло помрачение. На лицах, молодых и старых, лежала дрожащая тень. В глазах мерцало больное ожидание. Митинг, куда он пришел, напоминал тяжелую черную тучу, в которой полыхает молния. На трибуну выходили ораторы, читали Коран, вздымали вверх кулаки. Качались косматые шапки, чернели потные бороды. Винили Россию, проклинали Ермолова, требовали отмщения Сталину. Пели старинные песни о великом имаме Шамиле, грозили русским пришельцам. Среди выступавших Белосельцев узнал Исмаила.

Яростный, с фиолетово-черной бородкой, жгучим ненавидящим взглядом, он читал свой стих о возмездии. О священной битве в ущелье, где отважные горцы рубили головы русским.

И теперь, спустя десять лет, они сидели под яблоней на ворсистых коврах, и две горы, голубая и розовая, наклонили гранитные клювы.

Двое джигитов, оставив барана, присели недалеко от помоста, стали вычищать земляную, выложенную камнями яму. Они выгребали горстями сухие листья, холодные угли, оглаживали ладонями закопченные валуны. Затем натолкали в яму дров, запалили. Прозрачный дым устремился к вершинам яблонь. В синем стеклянном воздухе золотились плоды. Кони тихо стояли в дыму под истертыми седлами, словно вдыхали запах горевшей хвои.

– Итак, Виктор Андреевич, я готов вас внимательно выслушать. Видимо, дело, которое заставило вас проделать столь дальний путь, не терпит отлагательств. И если я в силах помочь, рассчитывайте на меня как на своего ученика и младшего друга.

Узкий в талии, могучий в плечах, Исмаил сидел на ковре, скрестив ноги в шерстяных носках, положив на колени большие коричневые руки, приглашая Белосельцева начать разговор. Полагая, что пласты окаменелого времени умягчились, наполнились влагой и жизнью, потекли, заструились, позволяя плыть и плескаться, Белосельцев стал говорить:

– Дорогой Исмаил, вот-вот должна случиться беда. Твоя земля, твой Дагестан стал объектом коварного замысла. Беспощадные циничные люди в Москве для достижения своих властных, корыстных целей хотят развязать в Дагестане бойню. Через несколько дней, может, завтра, может, сегодня ночью, отряды Шамиля Басаева вторгнутся в Кадарскую зону, в базовый район ваххабитов, и провозгласят свободный Дагестан. В ответ армейские части, которые специально открыли дорогу Басаеву, заманивая его в Дагестан, нанесут по району сокрушительный удар артиллерии, авиации, будут бить на уничтожение. К тебе, должно быть, являлись гонцы от чеченцев, подбивая на восстание. Если ты поддержишь вторжение, взорвется вся республика, весь Кавказ, и взрывная волна пойдет далеко по всей России, вдоль Волги, в Якутию и Бурятию. Я прошу тебя сохранять хладнокровие. Не поддавайся на уговоры. Если хочешь, чтобы Махачкала с дворцами и парками, с фонтанами и мечетями, с красивыми девушками и цветущими юношами не превратилась в ядовитый кратер, как это случилось с Грозным, если тебе дорог мир в твоем селе, дорог покой Дагестана, стихи Расула Гамзатова, черненое серебро Кубачей, поверь мне и сохраняй хладнокровие. Негоже тебе, гордому и свободному аварцу, поэту и мистику, умирать за интересы циничных мерзавцев.

В каменной яме крутилось рыжее пламя. Кони недвижно стояли в прозрачном сладком дыму. Горец в кудрявой папахе, опустившись на колени перед розовой бараньей тушей, расталкивал кулаками сжатые звериные бедра, порол ножом сухожилия, рассекал хрящи и суставы. Высекал из барана узкие красные клинья, шмякал их в груду.

Белосельцев молчал, глядя на суровое лицо Исмаила, не зная, услышал ли тот его. Вошла ли произнесенная горячая речь в его плоть и кровь. Или ударилась о непроницаемое забрало лица, погасла, как пустое колебание звука.

Две горы, похожие на каменных нахохлившихся птиц, голубую и розовую, нежно светились в вечереющем небе. Казалось, в их толще возникло биение, едва заметное волнение цвета. От вершины к подножью побежали едва различимые волны, словно камень силился ожить, волновался, рождал трепетание света и тени. Белосельцеву казалось, что горы его услыхали, они силятся ожить и воскреснуть, оторваться от каменного насеста, воспарить в небеса. Ждал, что ответит ему Исмаил. Он ждал чуда воскрешения гор.

– Я не спрашиваю, Виктор Андреевич, кого вы сейчас представляете. Мне достаточно, что это вы, а не кто другой. Я не верю представителям московской власти, не верю представителям московских спецслужб. В Москве нет власти и нет спецслужб. Все находится в руках еврейских банкиров. Вся Россия сегодня как большой филиал маленького Израиля. Есть ли смысл кавказским народам оставаться в составе такой России? Наши братья в Палестине борются с еврейским игом, а мы здесь, в России, должны поддерживать это иго? Вот в чем вопрос, Виктор Андреевич, и этот вопрос задают себе сегодня мусульмане Кавказа – чеченцы, аварцы и лакцы.

На земле краснела груда рассеченного бараньего мяса. Горец развязал мешок с крупной солью, стал брызгать ее горстями на мясо. Соль розовела, впитывалась. А он стряхивал ее с темных рук, вытирал мокрые ладони о мясо.

Белосельцев чувствовал шаткое равновесие мира, готового сместиться и рухнуть. Мир стоял перед выбором – либо свершиться чуду, и мир сохранится в красоте тучных, перезрелых садов, с вечерней дорогой, по которой идет женщина в черно-красных одеждах, и ей навстречу, мотая тяжелыми шерстяными боками, течет стадо овец, либо мир будет взорван, рассыплется на груды огненных зловонных осколков, и дороги станут белыми от пепла и обглоданных костяных черепков, над которыми дни и ночи станет светить синяя, в ядовитых пятнах, луна.

– Дорогой Исмаил, у России есть свойство в узких горловинах истории, на перекатах, подобно льдине, раскалываться на множество отдельных обломков и проходить горловину в разломанном состоянии. Потом, когда история изливается на равнину и течет широким руслом, Россия вновь собирается из обломков и движется как целостный континент. Сегодня Россия разламывается, у нее нет ни царя, ни вождя. Власть пала, захвачена предателями и ворами. И властью становимся мы, обычные люди. Сейчас, дорогой Исмаил, судьба России в твоих руках. Здесь, в Дагестане, на этих днях будет решаться судьба нашей Родины. Дагестан становится замковым камнем российской судьбы, удерживает шаткий свод государственности. Ты можешь стать великим разрушителем и прославить себя как героя одного ущелья. Или можешь стать великим созидателем и прославить себя как героя Евразии. Смысл моего обращения к тебе – не поддайся на искушение, удержи свои боевые отряды от вмешательства в предстоящий конфликт.

Две каменные птицы трепетали и вздрагивали. По их оперенью прокатывались волны света. Розовая обретала бирюзовый, изумрудный отлив, у голубой начинали загораться золотые и алые перья. Казалось, птицы дышали. Их каменные клювы были готовы раскрыться, в каменной вершине дрожал, был готов раствориться фиолетовый птичий глаз. Чудо казалось возможным. Горы слышали волшебное слово. Окаменелые птицы напрягали могучие крылья, были готовы взлететь.

– Виктор Андреевич, народы Дагестана видели от России очень много обид. До сего дня в наших селах поют колыбельные песни, где матери напевают младенцам о жестокости русских солдат Ермолова, вырезавших дагестанские села. В нашем роду помнят джигитов, убитых при Валерике. В советские годы в селах закрывали мечети, уважаемых мулл, уважаемых патриотов Кавказа арестовывали и расстреливали. После войны некоторые из наших народов были высланы в казахстанскую степь. Теперь, в эти смутные годы, Москва не сумела нас защитить от воров и разбойников. Наш народ обобран, мучается в бедности, оскорблен поборами, и Москва не в силах нас защитить. Зачем нам такая Россия? Зачем нам такая Москва?

В яме крутился огонь, как лисица в норе. Горцы раскрывали шитые шерстяные кисеты с толчеными душистыми травами, собранными в горах, высушенными на летнем солнце, перемолотыми в деревянных домашних ступах. Лошади топтались в дыму. Невидимые, ворковали горлинки. Валуны в очаге раскалились и побелели от жара. Нож лежал на земле, мерцая в желобке каплями влаги и крови. Откованный, закаленный, выточенный кузнецом в полутемной кузне, украшенный резьбой, мусульманской священной вязью, сколько раз погружался он в горячее баранье горло, в теплую мякоть хлеба, в сочную сердцевину яблока. Горец в папахе хватал из кисета щепоти душистой травы, осыпал ломти баранины, словно крестил их. Его помощник накалывал мясо на заостренные ветки, клал на кусок мешковины.

– Дорогой Исмаил, на обиды нужно ответить добром, и тогда, по законам метафизики Зла и Добра, обиды превратятся в любовь. Тебя хотят вовлечь в катастрофу, когда вначале народ вдохновенно пойдет за тобой, как за имамом, а потом, когда Дагестан превратится в руины, кто-нибудь крикнет: «Это он во всем виноват!» – и тебя проклянут. Басаев, который манит тебя обещаниями, хочет сделать главой объединенного Кавказа, сулит тебе долю в нефтяном маршруте, – он обманет тебя. Если начнется большая война, здесь не будет нефтяного маршрута, а только маршрут мертвецов. Здесь будут применяться кассетные бомбы и бомбы с обедненным ураном. Здесь станут работать огромные огнеметы и вакуумные боезаряды. Здесь испытают вертолеты и танки последних конструкций, и я не исключаю, что мерзавцы испытают здесь, в ущельях Кавказа, геофизическое оружие, порождающее землетрясения и оползни. Если тебя просветит Аллах, если тебя посетит откровение, ты можешь стать великим сыном России. Когда русские впадают в уныние, когда мельчает русская знать, когда среди русских не находится верных сынов Отечества, таких сынов присылает Кавказ, и они становятся великими вождями России.

Горы трепетали в лучах – пепельно-серая, с алым дрожащим зобом, с перламутровым фазаньим хвостом и золотая и огненная, распушившая синие крылья. Еще их когти были зажаты камнями, недвижно вонзились в подножья, но дышащие живые тела напрягали сочные мускулы, рвались в небеса.

– Как мне знать, что Москва меня не обманет? Я останусь дома, не пойду на помощь Басаеву, а русская армия разгромит ваххабитов, войдет в мое село и наденет на меня наручники.

Горцы в папахах бережно, держась за концы заостренных палок, подносили мясо к яме. Укладывали его над раскаленным гнездом. Накрывали ворохами зеленой сосны. Хвоя шевелилась от жара, исходила смоляными дымами. Горцы накрыли яму одеялом, клинками рыхлили землю, нагребали над ямой курган. Сизые струйки пробивались наружу. Баранье мясо зрело в земле. Наливалось соком. Принимало в себя огонь, ароматы трав, горячих камней и дыма. Благодать горной земли, прокаленной ночными звездами.

– Дорогой Исмаил, доверься мне. С тех пор, как мы лежали за красным барханом в пустыне Регистан и долбили из пулемета верблюдов, а потом у памятника Пушкину читали стихи, ты про родное село и этих каменных птиц, а я «Кавказ подо мною. Один в вышине…», – с тех пор я не изменился, поверь. В России грядет обновление. Гнилой Истукан уйдет, его место займет Избранник. Он уже виден, явлен. Он покончит с предателями, услышит голос народа. Грядут перемены. Будут востребованы патриоты России, кем бы они ни были, где бы ни жили. Ты – один из них. Ты станешь лидером Дагестана. Тебя будут славить как миротворца, отогнавшего войну от родного порога. Дагестан ждет прекрасное будущее. Порт на Каспии, связывающий его с Ираном и Средней Азией. Драгоценная рыба, научные центры, создававшие морские экранопланы, прекрасные, как огромные водяные бабочки. Здесь пройдет нефтяной маршрут, стягивающий воедино разорванные пространства страны. У тебя есть все, чтобы стать не только народным вождем, но и духовным лидером. Твои стихи, твоя мистическая вера в Аллаха, твое ощущение собственной миссии. Поверь мне, послушайся моего совета.

Мясо созревало в земле. Служители вынесли из дома, расставили перед ними блюда и сласти. Пшеничные лепешки. Тарелку с кристаллическим сахаром, крепким, как горный хрусталь. Яблоки, золотые, малиново-белые. Виноградные кисти с восковым налетом, как в инее, с обрывком вялой лозы. Они пили чай, заедая сластями. Их разговор и молчание освещались огромными разноцветными птицами, которые были не в силах взлететь, одолеть волшебные чары. Они выцветали, тускнели, превращались в пепельный камень.

Шашлычник в папахе, обжигая ладони, стал разгребать накаленную землю. Стянул с ямы одеяло, окутываясь дымом и жаром. Положил на блюдо шампуры с коричневой запеченной бараниной, понес к помосту. Исмаил извлек маленький ножичек с черненой серебряной ручкой. Отсек лепестки раскаленной печени и курдючного дрожащего жира. Протянул Белосельцеву:

– Вы – дорогой и желанный гость. Вам – первая, самая вкусная порция.

Ели баранину, пачкая руки жиром, отирая пальцы о мохнатое полотенце. Пили из пиал приторно-сладкий сок винограда. Небо было цвета лазури, в нем высились тяжелые кручи, похожие на серых каменных птиц. У одной догорал рубиновый гребень.

– Мне надо подумать, Виктор Андреевич. На все есть воля Аллаха. Я хочу угадать его волю, даже если этой волей мне уготована смерть. – Исмаил Ходжаев опустил испачканные жиром пальцы в миску с водой, которую поднес ему молодой служитель. – Настало время вечерней молитвы. Мне нужно идти в мечеть.

По вечерней, синей, словно вымощенной лазуритом дороге двигались к сельской мечети люди. Старики, опиравшиеся на палки, едва волоча ноги в мягких стариковских галошах. Крепкие, с натруженными спинами крестьяне, державшие под мышками свернутые молельные коврики. Мускулистые, одетые в кожаные куртки парни, с упругой походкой воинов. Юноши, легкие, торопливые, смущенно, с поклонами, обгонявшие медлительных старцев. Все плыли в одну сторону по синей, как вечерняя река, дороге, достигая островерхой, похожей на тростниковый стебель мечети. Там снимали обувь на сухой подметенной земле. В носках или босые, с вымытыми стопами, подымались вверх по ступеням. Погружались в открытые двери. Белосельцев отпустил от себя Исмаила, забывшего вдруг о госте – склонил бородатую голову, прикрыл тяжелые веки, медленно снял башмаки. Он ступил под своды мечети и будто погрузился в сон, отрешаясь от назойливой яви. Белосельцев постоял перед входом, чувствуя, как тянет его внутрь, увлекает незримым потоком туда, где в сумерках, среди разноцветных огней, колыхалось людское множество. Он пропустил горбоносого старика в мелком каракулевом головном уборе. Уступил дорогу юноше в маленькой вязаной шапочке. И словно кто-то взял его под руку, властно повел к дверям. Заставил сбросить туфли, тут же потерявшиеся в ворохе обуви. Ступить в мечеть.

В ней было сумрачно, накаленно. Жарко, как угли, горели светильники. Мерцали слюдой изразцы. На стенах, как отражения на бегущей воде, бежали изреченья Корана. Священные тексты, похожие на вьющуюся лозу винограда, оплетали мечеть. Пространство, в котором стоял Белосельцев, было плотнее и гуще, чем то, что осталось снаружи. Под сводами скопились энергии, увеличивающие плотность пространства, создававшие его напряженность. Душа сосредоточивалась, чувствуя давление невидимых сил.

Прихожане стелили коврики, опускались на колени. Оглаживали бороды, подымая строго-умиленные лица к высоким узорным прорезям, где последней лазурью угасала заря. Белосельцев стоял в стороне, прижавшись к стене, на которой, застекленное, висело изображение Мединской мечети и на раздвоенном клинке струилось изречение Пророка. Ему было хорошо в мусульманской молельне. Он не испытывал отторжения. Здесь было намолено, как в православной церкви. Богомольцы, ожидавшие час молитвы, обращавшие души к Аллаху, обращали их к единому Богу, покрывавшему своей благодатью океаны и земли, народы и страны. Как свет, попадая в хрустальную призму, распадается на цветастую радугу, так образ единого Бога, преломляясь в народах, прославляется в мечетях и пагодах, в костелах и православных церквах. Так чувствовал Белосельцев лазурь, стекавшую ему в душу из высокого резного окна, рождая умиление и нежность.

Еще невидимый, смутно белея чалмой, едва обозначенный долгополыми облачениями, мерцая драгоценным шитьем, мулла возгласил первый молитвенный стих. Он словно ударил по натянутым струнам, еще и еще, взбираясь по ступеням рокочущего напряженного звука, стараясь расколебать, раскачать недвижный колокол омертвелого мира. С каждым колебанием звука, выступая из тьмы белой бородой, истовый, горбоносый, держа у груди раскрытую книгу, мулла стенал, умоляя Бога услышать его. Он выкликал и восторженно славил, ударяя молитвенным звуком в монолит омертвелого мира, куда, казалось, были вморожены людские спящие души. И холодный камень и лед будто начинали плавиться. Души оживали, пугливо оглядывались, обращались к сияющей высоте, откуда лилась, разгоралась расплавленная синева.

Белосельцев чутко, страстно внимал. Стих Корана своим явленным звуком и тайным сокрытым смыслом входил в сочетание с его измученной, ожидающей чуда душой. В недвижном пространстве мечети, в накаленном сумраке, словно пахнуло ветром. Богомольцы полегли, как трава, поверженные ниц этим внезапным порывом. Так в поле пшеницы перед грозой, в горячем недвижном воздухе вдруг пахнет свежим хладом, и под этим упавшим с высоты дуновением полягут колосья. Затем встанут и снова падут. Побегут по полю серебристые гривы. Станет сумрачно и тревожно. Сквозь лиловую тучу из бегущего по небу просвета ударит серебряный луч, прижмет до земли гибкие робкие стебли, и вдали, огненно и стеклянно, затрепещет от ветра одинокий подсолнух.

Богомольцы отрывали от пола покорные лбы, распрямлялись, подымая лица к лазури, а потом разом, всей молящейся коленопреклоненной толпой, падали ниц. Повторяли бессчетно мягкие упругие колебания, будто расшатывая костную, лишенную духа материю. Побуждали ее дышать, слышать Бога, чувствовать над собой бестелесный творящий Дух. Земля и воздух слабо вздрагивали от этих поклонов. Подумалось, что мусульмане, отделенные друг от друга океанскими водами, песками великих пустынь, снежными вершинами гор, так же совершают поклоны, расшатывая землю, добиваясь резонанса с гулкой, взывающей к Аллаху молитвой.

И Белосельцев чувствовал коллективные усилия миллиардов людей, захватывавших в молитвенный ритм течение рек, движения небесных светил, воздвижение и падение царств, смену веков, уместившихся в единое мгновение сотворившего Вселенную Бога.

Правоверные молились в сельской дагестанской мечети. Молились в Кандагаре у рынка, под лазурным куполом, где в серебряном узорном ларце хранился волос Пророка, и он, Белосельцев, когда-то оставив автомат на броне, безоружный и верящий, просил у Всевышнего милости. Молились в Медине под каменным белоснежным шатром, из которого ввысь устремлялись островерхие башни, и он, оробев, некогда ступал там босыми ногами по прохладным восточным узорам. Молились в маленькой мечети в Латакии, остывавшей от солнца Сахары, откуда он сквозь тонкие окна в стене видел бирюзовое море и серый, остекленелый эсминец. Молились в Равалпинди, где с голубых минаретов под блестящей луной певуче рокотал муэдзин, и торговцы золотом торопливо убирали лотки, и вдруг на город упал порыв ветра, раздул покрывало у женщины, погасил светильник торговца, погнал толпу мимо лавок, лотков и жаровен.

Белосельцев чувствовал молитву, совершаемую миллиардом людей, желавших блага земле, просветления душам, доверявших себя всемилостивому и милосердному Богу.

Он достал из кармана платок. Постелил на каменный пол. Опустился на колени, почувствовав, как понизился и уменьшился он в своей гордыне, в своей одинокой, отдельной жизни. Он был, как все, безымянный, растворенный среди молящегося человечества, не требуя себе от Бога отдельного внимания и знака, уповая на благого Творца, допустившего его в эту жизнь, наградившего любовью, живыми слезами, верой в светоносную, льющуюся на землю лазурь.

Он отслужил со всеми намаз, благодарный мусульманским богомольцам за то, что приняли его, путешественника, застигнутого вечерней молитвой вдали от православного храма. Он вышел из мечети просветленный, среди густой молчаливой толпы, совавшей ноги в галоши и туфли, шаркающей по каменным плитам.

В темноте сельской улицы, по которой расходился народ, его нагнал Исмаил Ходжаев, окруженный молодыми охранниками.

– Я внял вашему совету, Виктор Андреевич. Не пойду на помощь Басаеву. Если он нападет на Дагестан, мои люди и я встанем у него на пути. Силой оружия прогоним обратно в Чечню.

Под туманными влажными звездами они вернулись в дом с оранжевыми теплыми окнами. Сад мглисто темнел, и были неразличимы плоды на отяжелевших яблонях, и не было видно, стоят ли дремлющие кони у засохшего дерева. Исмаил проводил Белосельцева в одну из многочисленных деревянных пристроек, сухих и чистых, с низкой тахтой, на которой чьи-то заботливые руки постелили постель с пышной шелковой подушкой и простроченным легким одеялом.

– Отдыхайте, Виктор Андреевич. Если хотите попасть на утренний самолет в Москву, надо рано проснуться. – Исмаил поклонился, прижав руку к сердцу, и оставил Белосельцева одного в опочивальне, среди тончайших ароматов старинного дерева, сладкого дыма и чего-то еще, напоминающего увядшие благовонья.

Он лежал без света, окруженный невидимыми коврами, светильниками, развешанными по стенам кинжалами. И было ему хорошо и спокойно, и последнее, о чем он подумал, сладко удерживаясь на грани яви и сна, была мысль о туманных звездах, текущих над садом, исчезающих за каменным гребнем.

Он проснулся от ужаса, словно чья-то могучая длань выдергивала его из сна, как выдергивают из земли сочный разросшийся корень. Он выдрался в явь, казалось, оставив среди незавершенных сновидений множество тонких оборванных волокон.

В доме раздавались голоса, за окнами метались огни, слышался рокот моторов. Белосельцев наспех оделся, сунул босые ноги в домашние чувяки, вышел на боковое крыльцо. Небо было переполнено звездным ослепительным блеском, и среди этого блеска совершалось безумие. Звезды смещались и падали, покидали привычное место, рассыпали созвездья, прерывали медлительное, сонное течение. Повинуясь принудительной силе, ввергались в стремительное круговращение. В мироздании разворачивалась свистящая ослепительная спираль, сгребала ворохи звезд, сметала их в горящие разноцветные сгустки. Эти сгустки двигались к центру огромной воронки, пропадали и гасли, проваливаясь в темное жерло. Эта видимая смерть Вселенной, совершавшаяся над его головой, была ужасна. Она леденила мозг, пробуждала звериный реликтовый ужас.

Мимо бежали люди, звякало оружие. Яркие водянистые фары осветили сад, висящие яблоки, бессмысленные и ненужные в этот час мировой катастрофы. На крыльце, освещенный автомобильными фарами, возник Исмаил Ходжаев.

– Война, – сказал он. – Басаев вошел в Дагестан. Объявлен сбор ополчения. Вы останетесь здесь, Виктор Андреевич, или поедете со мной в Кадарское ущелье?

Звезды кружились в водовороте, исчезали в черной дыре, куда утягивалась и сливалась Вселенная. Кончалось бытие, и где-то в океане выбрасывались на берег киты.