Он уезжал в старомодной «Волге» с опустевшим багажником, где еще оставался запах мышиного зловонья. У светофора рядом с ним остановилась вишневая «Мицубиси», шофер опустил стекло, ссыпал пепел сигареты, посмотрел на него, раскрывая в медленной волчьем оскале золотые зубы. Белосельцева охватила паника – за ним следили, его сопровождали. Тайна, которой он обладал, была смертельно опасной. Черный джип с огромными стеклами, скрывавшими гранатометчиков и снайперов, исчез. Передал его маленьким голубым «Жигулям», где сидел рыжеватый парнишка, висел американский флажок, качалась православная иконка. Покрутившись вблизи, «жигуленок» исчез, передал его кофейному пикапу, который вел небритый мужик в картузе. Вслед за пикапом к нему прицепился красный «Форд», управляемый женщиной с пепельными волосами. Она нервно вела машину, говорила по мобильнику, сердито двигала накрашенными губами. Бросила на Белосельцева раздраженный взгляд, который и выдал ее, – она вела наружное наблюдение, маскируясь под светскую львицу. Он оторвался от нее, едва не ударив бампером неуклюжую «Газель». Нарушил правила, пересек осевую линию, ловко ускользнув от «Мерседеса», наполненного агентами ФСБ. Нырнул в туннель, обманув работников МУРа, которые прикинулись веселыми азербайджанцами в поношенном «Ягуаре». Но выскользнув из туннеля, увидел на доме белую тарелку антенны, которая следила за ним, поворачивалась в его сторону, передавала изображение на невидимый экран. Он резко увеличил скорость, ушел от антенны, но впереди, на высоком здании, красовался белый, похожий на страусиное яйцо, шар. В нем находилась система слежения, она передавала о нем информацию в центр слежения, наблюдатель видел его испуганное лицо. Он был захвачен, оплетен. Его вели, с ним играли. Выматывали его нервы и волю. Куда бы он ни метнулся, он оставался в поле зрения следящих антенных систем. Москва с лучами радиальных проспектов, с концентрической системой колец, была паутиной, в центре которой дежурил красно-белый, с золотыми глазами, паук. Белосельцев метался по Москве, дергал натянутую паутину. Кремль чувствовал его панику, знал каждую улицу, подворотню, куда протискивалась его старомодная «Волга».

«Стать невидимкой… Использовать технологию «стелз»… Покрыть машину отражающим радиоволны составом… Метнуться прозрачной тенью к вершине высотного здания, где серебряной искрой трепещет голубь…» – так думал он, желая освободиться от своей испуганной уловленной плоти, превратиться в неуловимый свободный дух.

Проносясь мимо рекламных стендов, где ненасытным глазам предлагалось шипящее мясо восточного ресторана «Тамерлан», баснословные выигрыши в казино «Голден Палас», перламутровые писсуары итальянской фирмы «Ла Монти», концерты паточно-сусального Киркорова и маленькие пупырчатые уродцы корпорации «Билайн», Белосельцев углядел скромный лист, извещавший о выставке художника Поздеева, сибирского гения, умершего тихой смертью среди нарисованных ангелов, цветов и небесных светил. И уже вскоре был на Крымском Валу, оставил машину у пустынного фасада, поднимался по каменным теплым ступеням.

Залы, через которые он шел в поисках выставки, были пустые, солнечные, с белесыми деревянными половицами. В сухом теплом воздухе, казалось, пахло сеном, висели чудесные, любимые картины, напоминавшие благоухающие груды сухих золотистых фруктов, голубого изюма, смугло-красных гранатов. Он удивлялся, отчего нет людей, лишь сидят на стульчиках престарелые смотрительницы, как весталки, сберегающие остывающий священный огонь. Люди, переставшие молиться на этот огонь, наполняли теперь вещевые рынки, торговые центры, шумные зрелища. Мчались куда-то в своих лимузинах, меняли рубли на доллары, бушевали в пикетах и демонстрациях. Или, оглохшие, омертвелые, прозябали по углам в сонной одури, ссорились и вяло бранились.

Он вошел в зал Поздеева, и душистый запах, казалось, усилился. Он исходил от картин в простых деревянных рамах, где, большие и свежие, стояли в вазах цветы, смотрели молчаливые животные из заповедных лесов, взирали спокойные темноглазые лики то ли святых, то ли языческих идолов. Тот же запах меда и клевера струился от туманных распятий, на которых цвели, благоухали, раскрывались бутоны, источая нежное свечение жизни. Белосельцев двигался от картины к картине, изображения становились все проще, лишались портретного сходства, становились кусками ковра, разноцветным орнаментом, где с трудом угадывались люди, цветы и животные, и все превращалось в движение света. Он остановился перед высокой картиной, на которой сверкали ромбы, треугольники, сферы, расположенные в чудесной гармонии, словно перед ним был огромный кристалл с голубыми плоскостями, четкими гранями, куда вошли и застыли силовые линии мира, установилось высшее равновесие и гармония. В голубую глубину, словно в толщу прозрачного весеннего льда, залетел и замер вмороженный солнечный луч. Картина именовалась «Чаша», была предсмертной работой художника, который удалился от мира и в неустанных размышлениях и трудах стремился постичь философскую суть бытия. Бытие открылось ему как равновесие множества миров и пространств, в центре которых находился голубой прозрачный кристалл. Так Поздеев изобразил Бога, открывшегося ему перед смертью в прозрении.

Белосельцев стоял восхищенный, словно умерший художник поведал ему о своем медленном, неуклонном постижении истины, когда в душе стихают все похоти, умирают страсти, сникают гордыни. В изнуренной трудом и немощью плоти начинается концентрация света, прижизненное освобождение духа, и в молитвенном последнем усилии открывается Бог как сияющий прозрачный кристалл, недвижный и целостный, скрепляющий собой мироздание.

Это был путь, к которому он стремился и с которого постоянно сбивался. Неукрощенная плоть, гордый и суетный ум каждый раз ввергали его в заблуждения, уводили с дороги познания. Он не добивался прозрения. Солнце, о котором молил всю жизнь, не всходило. Лишь тускло у горизонта, как в полярной тундре, разгоралась и гасла заря.

Он стоял перед картиной, восхищаясь и одновременно страдая. Картина не была к нему равнодушна, звала, побуждала к поступку. Он смотрел на нее не мигая, расширив зрачки, задержав дыхание. Картина стала вдруг волноваться, как отражение в воде, на которую пал легкий ветер. Холст перестал быть твердым. В нем открылся тонкий прогал, едва заметная скважина. И в эту узкую щель, в игольное ушко, торопясь, сбрасывая бренную плоть, превращаясь в тончайший луч, устремилась душа. Проскользнула в зазор, оставив опустелое тело безвольно стоять на сухих половицах.

Его первый вольный порыв вознес его над Москвой, и он замер в восторге, опираясь на воздух, озирая розово-белый город, похожий на срез огромного дерева, в кольцах, слоях, в радиальных прожилках и линиях. В сердцевине был Кремль, алый, золотой и дышащий, и если присмотреться к Москве, то это был Спас, вышитый разноцветным шелком на зеленом полотенце подмосковных полей и лесов.

Вторым счастливым порывом он унесся на северо-запад, к псковским синим озерам, где когда-то любил свою милую. Она шла босиком в розовом сарафане по белой дороге, мимо старой Изборской крепости, Труворова городища, церкви Николы на Горке, где паслись библейские овцы и желтело поле подсолнухов. Он смотрел на нее с высоты, видел туманные сосняки, слюдяной след от лодки, красного коня на лугу, низкое туманное облачко летящих скворцов.

Третьим мощным порывом он вознесся в космос, глядя оттуда на далекую Землю, похожую на живое яйцо, где что-то переливалось, дышало. Оттуда к черному, усыпанному звездами небу летели души умерших, прозрачные, похожие на пучки разноцветных лучей. Одна душа пролетала близко от него, и это была женщина, которую он когда-то любил. Она не узнала его, улыбнулась, поманила за собой, и он смотрел, как она удаляется, переливаясь, словно капля росы.

Он увидел рай, который казался подобием земной природы, но прекрасней. Озера были ослепительно синими, в них отражались осенние золотые леса. Лоси, волки, медведи спускались к водопою, и их вел Серафим Саровский в белой рясе, подпоясанной цветным кушачком. Праведники гуляли в раю, но не напоминали людей, а были пучками света. Переливались, как утренний луг, и глаза, узревшие праведников, не могли на них наглядеться.

Он вознесся над раем в восходящем потоке света, который голубел, словно пламя горящего спирта. Становился плотнее и гуще, застывал в синеве. Превращался в сияющий чистый кристалл, живой, драгоценный, наполнявший все небо, бывший всем, всему даривший названия. Кристалл был недвижен и чист, из прозрачного синего льда. В него залетел и замер луч света, словно радужная паутинка.

Это был Бог. Его душа узрела Бога, пережив блаженство. Достигла высшего счастья, в котором хотелось остаться и застыть навсегда. Но из синевы изреклось тихое слово, обращенное к нему. Оно отсылало его обратно на землю, где он должен дожить свой век и снова сюда явиться как пучок разноцветных лучей.

Белосельцев стоял перед картиной Поздеева, не понимая, что с ним только что было. Кто взял его при жизни на небо, показал мироздание, окунул в лазурь, прижал к своим любящим дышащим губам и снова вернул на землю. Служительница с седыми буклями, державшая на коленях вязанье, удивленно на него смотрела.

Он вернулся домой счастливый и верящий. Мир, в котором он пребывал, на своих отдаленных окраинах был ввергнут в жестокость и хаос. Но по мере приближения к центру становился все ясней и прозрачней. И там, куда стремилась душа, находился божественный синий кристалл – «Чаша» Поздеева.

Утром он проснулся от звона, словно в стекло ударили камнем. Среди осколков сна, в солнечной паутине трещин, он схватил телефонную трубку. Услышал голос чеченца Вахида, едва узнаваемый, без оксфордских замшевых интонаций, с кавказским косматым акцентом, с повизгиваниями, словно тот танцевал танец с саблями:

– Фальшивые!.. Вы нас обманули!.. Чеченца нельзя обманывать!.. Русский не понимает язык дружбы!.. Русский понимает язык пули!.. Арби сказал, что за это оскорбление вы заплатите кровью!..

– Не понимаю… Что случилось? – Белосельцев испугался этого косматого вихря с проблеском клинка, с огненным неистовым взглядом и белым оскалом. – Объясните толком, Вахид…

– Вы нас подставили!.. Пять миллионов фальшивых долларов!.. Это обман, оскорбление и насмешка!.. Чеченцы не прощают насмешки!.. Я не отвечаю за последствия!..

– Постойте, Вахид, надо во всем разобраться…

Но уже пульсировали гудки и в комнате метался черный исчезающий вихрь, улетая в солнечное окно. Он понимал, что случилось нечто ужасное. И это ужасное заключалось в том, что он, Белосельцев, не понимал природу окружавших его опасностей. Он двигался, действовал, переносил предметы, садился в автомобиль, посещал художественные выставки. Тешил себя мыслью, что прозорливо угадывал ход событий, опережал соперников, предвосхищал их коварные замыслы. Но взрывное устройство срабатывало не под сиденьем машины, не на пороге дома, не под столом деловых переговоров, а в самой глубине его сознания, в сердцевине души, где, невидимый миру, таился дивный синий кристалл. От взрыва летели голубые осколки. От божественного кристалла, от гармонии и равновесия мира оставалась груда бесцветных льдышек, как от упавшей сосульки.

Он пытался обратиться к Гречишникову, чтобы выяснить суть происшедшего, но того не было ни дома, ни в Фонде. Белосельцев поехал в офис Копейко, откуда вчера вынес алюминиевые чемоданы. Но охрана у входа отчужденно сообщила ему, что Копейко отсутствует и едва ли будет сегодня. Он попытался дозвониться до Зарецкого по одному из многочисленных телефонов, но повсюду его вначале спрашивали, кто он такой, а потом холодно сообщали, что Зарецкий вне досягаемости.

Он пытался понять, что случилось. Вспоминал мельчайшие эпизоды последних дней, которые казались незначительными и ненужными, не встраивались в линию заговора, которую он мнимо угадал и отметил. Эти эпизоды почти забылись, но теперь именно они должны были объяснить истинную сущность событий, выявить скрытую, подлинную линию заговора.

Астрос, желая ослабить Премьера, сдал Шептуна чеченцам, оговорив себе долю в выкупе. Зарецкий, извечный соперник Астроса, хотел помешать его сделке, подсунул фальшивые доллары. Желая подвигнуть Премьера к «малой войне» в Дагестане, обрек Шептуна на заклание. Чокнулся рюмкой с экраном, на котором колыхалось опухшее, с обвислыми усами, лицо. Назвал чемоданы с долларами «ящиками Пандоры», откуда вырвутся война, разрушения, смерть.

Все мешалось и путалось. Черно-красный орнамент ковра, на котором стоят чемоданы. Длинные пальцы Зарецкого, окружающие чемоданы магической клинописью. Зеленые «кирпичики мироздания», из которых строится огромная, до неба, стена. Праведники на опушке заповедного леса, сверкающие, словно роса. Синий небесный кристалл, в котором кончается мука расчлененного мира и мерцает, словно тонкая радуга, остановленный луч.

Белосельцев кружил по городу, не находя себе места, и ему казалось, что отовсюду – из туманных, перечеркнутых проводами небес, из-за сетчатой Шуховской башни, из-за университетского золоченого шпиля, из рекламного щита «Ла Монти», из солнечного разлива реки, – отовсюду корчит рожи Зарецкий, провожает его бесовским, ядовитым смешком.

К вечеру, не найдя никого из вероломных сподвижников, он отправился на Лубянку, где в Доме офицеров проводилась встреча Премьера с ветеранами спецслужб и где, быть может, он сумеет найти Гречишникова. Потребует у него объяснения. Попытается отвести еще неясную, приближающуюся беду.

В вестибюле было людно и шумно. Мелькали генеральские лампасы. Дородные, вальяжные директора концернов и фирм узнавали один в другом былых полковников внешней разведки. Строгие, в баснословно дорогих костюмах и галстуках, банкиры лишь неустранимой выправкой выдавали прежнюю свою профессию. Белосельцев встречался с былыми сослуживцами, обнимался, обменивался рукопожатиями. Угадывал по одежде, по выражению глаз, по тембру и силе голоса, кто из них преуспевает в бизнесе, цветет в банковских охранных структурах и аналитических центрах, а кто влачит печальное существование в ворчливой немощи и забвении.

Он искал среди них поддержки, искал возможных союзников. Быть может, тот генерал, гроза диссидентов, автор хитроумных кампаний в прессе, после которых вольнодумцы, надышавшись мордовским ветром, высылались самолетами за границу, обменивались на пленных разведчиков. Генерал был стар, жалок, старался бодриться, держаться молодцом, но был похож на погасший светильник. Многие из тех, кого он когда-то преследовал, сидели теперь в Президентском совете, были законодателями мнений, травили старика злыми нападками. Или тот полковник внешней разведки, кто готовил боевиков для Фронта Фарабундо Марти, обучал сандинистов, отсылал в колумбийские джунгли диверсантов, теперь, с модной стрижкой, в нежно-сиреневом декадентском галстуке, протянул ему руку с тяжелым перстнем, и в холодных серых глазах были отчуждение и насмешка преуспевающего нефтедельца, фрахтующего либерийские танкеры, снабжающего Кубу венесуэльской нефтью.

Многих он помнил в лицо. От многих получал указания. Многих сам отправлял на опасные боевые задания. Но никто из них не внушал ему доверия. Время всех изменило, выкрасило в иные цвета. И ему казалось, все они имеют на лбу тайную мету, не отбрасывают тени, включены в Проект Суахили.

– Виктор Андреевич, вот так встреча!.. – Его остановил широкоплечий крепыш в сером вольном костюме. Белосельцеву потребовалась секунда, чтобы радостно вспомнить, кому принадлежит это круглое скуластое лицо, волосы, то ли седые, то ли белесо-желтые, умные ярко-голубые глаза. Кадачкин, полковник военной разведки, с кем свела его судьба в Лубанго, поводила по горячей саванне, по каменистым океанским прибрежьям, по белоснежным солончакам Калахари. Его лицо почти не изменилось с тех пор. Казалось, оно хранило гончарный африканский загар, в складках его пиджака еще оставалась пыльца фиолетовых ядовитых акаций и где-нибудь в гуще волос притаились частички красной африканской земли. – Сколько лет, сколько зим!..

Они обнялись, и, чувствуя крепость его неизношенного тела, его дружеский горячий порыв, Белосельцев подумал – вот кому он может довериться, вот кто может стать сотоварищем, отвратить беду.

Они стали ходить по вестибюлю кругами, не обращая внимания на толпящихся ветеранов, бестолково и радостно вспоминать прошлое.

– А помнишь, – Белосельцев обращался к Кадачкину на «ты», хотя, возможно, в те давние дни они оставались на «вы», – помнишь, как ты меня спас, когда этот стервец Маквиллен собирался меня похитить? Может, ангел тебя перенес на этот отрезок дороги Лубанго – Порт Алешандро?..

– А помнишь, как ты ловил своих дурацких бабочек, а я тебя прикрывал с автоматом? – радостно подхватывал Кадачкин, принимая это панибратское «ты». – Думаю, ну сейчас разведка буров появится, а у меня только один магазин с патронами…

– А помнишь, как ты вытащил нас с Аурелио из-под коряги, и мы пробирались на бэтээре по сухому ручью и слушали, как стонет по соседству раненый слон?..

– Не было в моей жизни ничего прекраснее, чем та дорога в Кунене, где мы поджидали «Буффало», и я никогда не видел разом столько горящих броневиков и машин…

– А в моей жизни не было ничего лучше той бани, где твой прапорщик хлестал меня эвкалиптовым веником, вытапливая из кожи всю ядовитую гарь и копоть…

– А помнишь кубинку, с которой я отплясывал на веранде, и она расстегнула блузку и показала свою коричневую потную грудь?..

Нет, этого Белосельцев не помнил, это было уже без него. Но он радостно кивал, представляя, как кубинка, выпив лишнего, колышет бедрами, расстегивает военную блузку, освобождает смуглую, глянцевую от пота грудь.

В вестибюле зазвенел звонок, приглашая участников встречи в зал.

– Ты где обретаешься? – Белосельцеву не хотелось расставаться со старым товарищем. – Чем на хлеб зарабатываешь?

– Так, кое-чем. Экспорт-импорт, сам знаешь, – отмахнулся Кадачкин.

– Нам надо с тобой повидаться, посидеть, выпить рюмку. – Белосельцев вытащил визитную карточку и уже на ходу, увлекаемый в зал, написал домашний телефон. – Позвони, не откладывай, буду рад…

И они расстались, потерялись среди шевеления и хлопанья кресел в просторном сумрачном зале с освещенной сценой, на которой был установлен стол для президиума, возвышалась старомодная трибуна с дубовым советским гербом.

Еще несколько минут разноголосого ропота, затем наступившая тишина, и на сцену вышли Премьер, улыбающийся, круглоголовый, чем-то похожий на бодрого конферансье, Избранник, изящный и скромный, быть может, впервые в новой роли директора ФСБ появившийся на публике, несколько молодых генералов, неизвестных Белосельцеву, из тех, что стремительно вознеслись среди бесконечных чисток и перестановок в спецслужбах. Шествие замыкал Гречишников, приотстав, умышленно опоздав на секунду, так что возникло ощущение, что это он их всех выпустил. Он будто направлял их, как мальчик с хворостиной направляет гусей.

Зал поднялся, приветствуя руководство, благодарный за встречу, за оказанную честь, за возможность оказаться вместе, пережить драгоценное единство, солидарность, пусть мнимое, но бодрящее чувство нужности и причастности.

Белосельцев из первых рядов всматривался в Премьера, который казался окруженным легкой мутью, словно начинал тлеть, распадаться, высеивать мельчайшую пудру, как перестоялый гриб, которому суждено скоро упасть. Избранник был подчеркнуто сдержан, слегка улыбался, но не залу, а какой-то своей отрешенной мысли, которая занимала его помимо сиюминутных забот, и у тонкой его переносицы, меж светлых бровей, держался зайчик света. Гречишников был строг, сосредоточен, вел невидимое управление, посылал сигналы в зал строгим мановением бровей, поворотом круглых оранжевых глаз, чуть заметным указанием пальца.

Слово было предоставлено Премьеру, который, бравируя военной выправкой, бодро, твердо прошел к трибуне и сразу тронул стакан воды, повинуясь рефлексу оратора.

Он начал с того, что передал привет ветеранам от Президента, который, по его словам, все силы отдает укреплению спецслужб:

– Я военный и готов подчиниться любому приказу Верховного. Но должен честно сказать, все приказы, которые я получаю как генерал и Премьер-министр, наполнены заботой о благополучии и величии России…

Несколько деликатных хлопков были ему наградой.

Затем он заговорил о реформах, о трудностях, которые они встречают на своем пути:

– Демократия – дорогое удовольствие, но мы готовы платить за нее самую высокую цену, ибо за пределами демократии находится слепое насилие…

Многие поняли это как намек на разгром Парламента и, удивляясь его смелости, одобрительно захлопали.

Он перешел к обзору международных проблем.

– Сегодня у России нет внешних врагов, но я бы не сказал, что нет внешних долгов, – скаламбурил он, весело оглядывая зал, который наградил остроту негромким одобрительным смехом.

Он пространно стал говорить о внутренних проблемах, подчеркивая важность гражданского мира и согласия:

– Мы все здесь «государевы люди», готовы головы сложить за Отечество, но берусь утверждать, что худой мир с Чечней лучше доброй ссоры, и дело здесь не в статусе Ичкерии и не в слабости Москвы, а в том, что перестали гибнуть люди, а это самое главное…

Зал промолчал, но Гречишников ударил в ладоши, и ему отозвалось в разных рядах несколько громких хлопков.

– В подтверждение сказанного хочу сообщить, что усилиями наших коллег, которые находятся здесь, в этом зале, генерал Шептун, задержанный несколько дней назад в Чечне, сегодня вернется в Москву. Как я и обещал вам, поклявшись честью офицера. Мы ожидаем его появления в этом зале. Мне сообщили, что он благополучно сошел с трапа самолета Грозный—Москва. Вот это и есть, товарищи, миротворческий процесс!..

Зал радостно, страстно зааплодировал, воодушевленный освобождением генерала. Люди озирались, не появился ли он среди рядов, не выходит ли он бодрым шагом на сцену. Белосельцев хлопал вместе со всеми. У него отлегло от сердца. Его страхи и подозрения были маниями, которым он был подвержен, не умел их в себе подавлять. Он торопил появление генерала, собираясь при встрече намекнуть на причину его злоключений. Объяснить ему, быть может, за рюмкой душистого коньяка, какое участие он, Белосельцев, принимал в его вызволении.

– А сейчас я хочу сделать подарок вашему Дому офицеров. Хочу преподнести фарфоровую вазу, созданную мастерами советского фарфора в честь десятой годовщины ВЧК. Пусть этот шедевр займет свое почетное место в нашем Доме как реликвия нашей борьбы и наших побед…

Он повернулся к сцене, показывая залу невыразительный профиль, без подбородка, с маленьким носом. Появился порученец в форме полковника. Он не без труда нес высокий картонный футляр в цветастой бумаге, перевязанный серебристой бечевкой, в котором таился подарок. Виновато улыбаясь, держал на весу нелегкий футляр, в то время как Премьер неторопливо, старательно развязывал на тесемке бантик. Легкой змейкой тесемка соскользнула на пол. Следом опала цветастая обертка. Премьер обеими руками потянул вверх высокую крышку, снял, победно улыбаясь. В руках порученца на подставке возникла отрезанная голова Шептуна, с закатившимися лунными белками, ржавыми свалявшимися усами, приоткрытым страдальческим ртом. Зал ахнул. Порученец, ужаснувшись, выронил подставку, и голова с глухим стуком упала на сцену, несколько раз перекатилась, опрокинувшись на ухо, показывая залу спекшийся обрубок шеи.

Белосельцев полуобморочно устремился со всеми к сцене, успевая заметить побледневшее, как мучнистый колобок, лицо Премьера, Избранника, его бесстрастный лик, напоминавший изделие из голубоватого мрамора, и Гречишникова, чьи глаза сверкнули торжествующим рыжим блеском.

Одна половина зала стала карабкаться на сцену, другая хлынула к дверям. Люди покидали ряды. Слышалось: «Убийца!», «Брехливая тварь!», «Президентская подстилка!», «Сука поганая!» Белосельцев увидел, как военные, накрыв отрубленную голову содранной со стола скатертью, уносят ее за сцену.