Его задача менялась. Разведоперация, куда его включили соратники, не раскрыв полноты замысла, отводя сомнительную, не вполне чистоплотную роль, стала для него объектом второй операции, куда он включил себя сам и которая ставила целью выявить замысел первой. Его страстная безоглядная вера в Проект Суахили, поражавший глубиной проработки, направленный против злейших врагов его Родины, страстная вера одинокого измученного человека, нашедшего братьев по оружию, начала постепенно мутнеть. На травяном дворе лесного кордона, где лежал застреленный лось и красные липкие руки рвали внутренности, подсекали поджилки, сдирали шкуру, его вдруг ужаснуло прозрение, что, возможно, они не те, за кого себя выдают. В красном тумане излетающей звериной души они вдруг потемнели, на них проступили непрозрачные пятна, померещилась зловещая сущность. Генерал Шептун, которого они выдали вероломно чеченцам, обрекли на смерть ради смещения Премьера, был знаком того, что Проект Суахили есть непрерывная цепь беспощадных, нарастающих в жестокости операций, напоминавших анфиладу. Проходя сквозь нее, ты попадешь совсем не туда, куда шел. Вместо беломраморного, с горящими люстрами зала, где празднуют Великую Победу, подымают бокал за русский народ, ты окажешься в мрачном подземном капище с магическим алтарем, на котором лежит окровавленная голова генерала.

Он мог ошибаться. Мог стать жертвой мнительности и неверия. Но сомнения, которые в нем зародились, требовали особого расследования. Побуждали стать двойным агентом. Он продолжал работать на Проект Суахили, был готов выполнять любые поручения Гречишникова, но при этом начинал собственный сбор информации. Он желал понять соратников, их истинную сущность и цель, угадать беспощадные средства, которыми эта цель достигалась.

Он отыскал особняк в соседстве с Садовой, как и многие другие подобные, выкрашенный в прозрачный сиреневый цвет, превращенный в маленькую, хорошо оснащенную крепость с электронной защитой, бронированными глазками, молчаливыми вооруженными стражами, которые встретили Белосельцева жаркими, почти ненавидящими взглядами черных недоверчивых глаз. Их кавказские лица странно и грозно смотрелись среди ампирной прихожей, где когда-то раздевались, сбрасывая салопы и шубы, добродушные московские баре, а теперь стояли на постах стройные смуглолицые горцы, словно из этого московского особнячка подземный ход уводил прямо в Аргунское ущелье.

Вахид Заирбеков, к кому был направлен Белосельцев, оказался молодым тонколицым чеченцем с черными сросшимися бровями, веселым и умным взглядом и прекрасными манерами, с которыми не рождаются, а талантливо усваивают их в процессе европейского обучения. Он наградил Белосельцева изящной визитной карточкой с голографическим знаком, переливающимся, как капля утренней росы. Из карточки следовало, что ее хозяин – директор какого-то фонда, кандидат юридических наук, почетный член международной ассоциации. Любезным жестом он усадил Белосельцева в удобное кресло, и служительница, узкая в талии, неслышно ступая, с потупленными огненно-черными очами, похожая на лермонтовскую Бэлу, внесла поднос с расписным фарфоровым чайником, маленькие пиалы, вазочки с изюмом, орешками, кристаллическим сахаром, напоминающим горный хрусталь. Пахнуло Востоком. Пахнуло Чечней. Пахнуло классической русской литературой и смертельной опасностью. И все это вместе вернуло Белосельцеву былую чуткость, осторожную вкрадчивость, мнимую легкость и подвижную, под стать хозяину, любезность, которая скрывала предельную прозорливость и бдительность профессионала, действующего в расположении врага.

– Рад познакомиться с вами, Виктор Андреевич, – с простодушной открытостью и щедрой расположенностью сильного и процветающего дельца произнес Вахид. – Заочно я знаю вас, читал ваши работы по проблемам Афганистана и Африки, наслышан о вашей деятельности на Кавказе. И вот теперь имею честь лично выразить вам мое уважение.

– Все это было давным-давно, – легкомысленным и усталым жестом Белосельцев отмахнулся от воспоминаний прошлого, предлагая видеть в себе одинокого, утомленного житейскими заботами человека. При этом подумал: чеченец готовился к встрече, наводил о нем справки. По открытому стилю общения, по свободным изящным манерам он вполне подходил для роли резидента чеченской разведки, свившего удобное гнездышко под сенью малоизвестного фонда.

– Впервые я прочитал ваши работы о русской политике в Афганистане и Средней Азии, проходя обучение в Оксфорде. Мой профессор высоко о них отзывался. – Вахид показал Белосельцеву диапазон своих интеллектуальных возможностей, предлагая вести разговор далеко за пределами повода, послужившего встрече.

– Я прочел несколько лекций в Оксфорде. – Белосельцев печально улыбнулся, словно с грустью вспоминал то время, когда был востребован и известен и еще не наступили для него времена одиночества и забвения. При этом цепко и точно подметил: чеченец, окончивший Оксфорд, вполне мог быть агентом английской разведки, самой умной и действенной в районах Кавказа.

– Вы давно не были в Дагестане? Я знаю, вы дружили с Исмаилом Ходжаевым. Теперь он очень важная, я бы сказал, ключевая фигура, от которой, быть может, зависит судьба региона. – Вахид двигался к нему напрямую, спрямляя углы разговора, объясняя Белосельцеву, что тот является прозрачным для умных наблюдателей, к числу которых чеченец причислял и себя. – У меня с ним тоже хорошие отношения.

– Давно его не видел, – равнодушно ответил Белосельцев, давая чеченцу понять, что тонкий сигнал, означавший начало вербовки, принят им, Белосельцевым, и чеченец может продолжить свой незатейливый танец.

– Русские странно ведут себя в Дагестане, словно не замечают, как закипает республика. – Вахид произнес эти слова задумчиво, размышляя вслух, с недоумением и печальной симпатией к неразумным русским. – Премьер-министр воспевает ваххабитов, при этом из республики выводятся войска, снимаются блокпосты на границе с Чечней, словно Басаева и Хаттаба приглашают к вторжению. Неужели Москва примирилась с потерей Дагестана? С потерей Каспия? С потерей Кавказа?

– Вы правы, у России нет кавказской политики, – вяло согласился Белосельцев, маскируя меланхолическим кивком свой острый интерес к чеченцу, который, казалось, читал его мысли, был посвящен в его разговоры с друзьями, мог быть элементом тайной игры Гречишникова, невидимой частью Проекта Суахили.

– Русские поразительно ослабели как нация. Утратили государственную волю. Мужчины не хотят воевать, женщины не хотят рожать. Политикой руководят евреи, находящиеся на содержании у Америки. Церковь равнодушна к судьбе народа. Лидеры патриотических партий напоминают комнатные растения. Больной Президент – игрушка в руках авантюристов. Премьер сделан из плюша, наподобие китайской игрушки. Мне больно за Россию и русских. – На узком смуглом лице чеченца, старавшегося изобразить сострадание, невольно промелькнула брезгливость. И он встревожился, не заметил ли этой брезгливой гримасы Белосельцев, и прикрыл лицо сухой ладонью, потирая переносицу гибким пальцем с серебряным мусульманским перстнем.

– России свойственно временами переживать упадок, – устало произнес Белосельцев, делая вид, что не желает втягиваться в дискуссию, но и не уходит от нее окончательно. Чеченец нуждался в дискуссии, чтобы в ее бурном течении, на перепаде суждений, отыскать у Белосельцева открытое, незащищенное место и войти с ним в незримый эмоциональный контакт – необходимое условие вербовки.

– Я – не сторонник войны. – Вахид прижал ладонь к сердцу, требуя абсолютного к себе доверия, изображая всем видом, что дискуссия уже началась и оба страстно ее ведут с предельной искренностью и симпатией друг к другу. – Но надо признать, что победа чеченцев в войне с Россией и фактическое отделение Ичкерии от Москвы стали возможными благодаря огромному пассионарному взрыву, который переживает чеченский народ. Мы наконец ощутили свой Космос, свое мессианство, свою национальную и религиозную сущность. У нас есть самостоятельное государство, есть деньги, есть воины, готовые жертвовать собой за ислам, есть молодая интеллигенция, способная освоить ультрасовременные достижения цивилизации, и есть сверхзадача создать новый, свободный Кавказ как самостоятельный центр мирового развития.

– Кавказ – не центр, а радиус. Не столица мира, а дорога к ней, – не откликаясь на эмоциональную вспышку чеченца, осторожно заметил Белосельцев, тем не менее включаясь в дискуссию, отстраненно, не до конца, не затмевая азартом глаза, которые исподволь продолжали наблюдать за чеченцем.

– Признак угасания народа – это отсутствие вождя. – Вахид желал накалить разговор, поднять его до вершин метафизики, показывая себя Белосельцеву равным партнером, и одновременно поддразнивал его, побуждая перестать защищаться, совершить неосторожный выпад. – У современных народов не вожди, а наемные служащие, которые в рангах президентов вершат рутинную политику, столь далекую от деяний Магомета или Моисея, спасавших свои народы от исчезновения. Сегодня, быть может, последними в мире вождями являются Арафат, Оджалан и Масхадов. Я не вижу вождя у русских, не вижу избранника.

– Плачевное положение русского народа предопределяет появление вождя, – спокойно, почти сонно ответил Белосельцев, хотя сердце его при слове «избранник» дрогнуло и громко забилось. Он совершил огромное усилие, чтобы это осталось незамеченным. Чтобы не вспыхнули, не раскрылись во всю ширину глаза и румянец не прихлынул к щекам.

– Кстати, как вы оцениваете нынешнего директора ФСБ? Так мало о нем известно. – Это было прямое приглашение Белосельцеву доверять ему. Указание на то, что и он, Вахид, включен в Проект Суахили. Является одним из его ответвлений. Участвует в продвижении Избранника. И только неясно было, всецело ли принадлежит он проекту, либо, подобно Белосельцеву, ведет самостоятельную разведку и поиск.

– Он возник из сумрака, где разведка держит своих выдвиженцев. И вернется обратно в сумрак, если того пожелает разведка. – Белосельцев отделался туманной фразой, не подпуская близко к себе экспансивного, изощренного чеченца. Он желал лишь выявить линию, соединяющую оксфордского горца с Астросом, отдавшим Шептуна в руки Арби, и с Гречишниковым, которому понадобилось прислать его, Белосельцева, на связь с резидентом чеченцев.

– История с генералом Шептуном очень досадна. – Глаза Вахида стали круглые, черно-золотые под сросшимися бровями, как у вещего зверя, умеющего читать человеческие мысли. – Арби Бараев неуправляем, на него нет управы даже у Шамиля Басаева. Но мы поможем русским коллегам, тем из них, кто имеет заслуги перед чеченским народом. Пожалуйста, передайте господину Гречишникову кассету, где, по-моему, генерал Шептун подтверждает, что он жив и здоров. Кланяйтесь господину Астросу. Иногда его телеканал передает программы, сомнительные с точки зрения исламских ценностей, но его вклад в нашу борьбу колоссален, и мы относимся к нему как к брату. – Вахид отошел к столу, достал видеокассету, вложил ее в бумажный конверт. Вернулся и протянул Белосельцеву. – Теперь мы станем видеться, не так ли? Надеюсь, вы не откажете мне в удовольствии отужинать с вами?

– Было приятно познакомиться. – Белосельцев принял кассету, с удовольствием всматриваясь в густые брови, проходившие над глазами чеченца сплошной бахромой черного меха. – Я знаю, как вас найти.

Он покинул маленькую военную крепость в центре Москвы, замаскированную под ампирный особнячок. Унес кассету и визитку, на которой драгоценно переливалась голографическая росинка.

Как было ему наказано, он отправился в Фонд на Красную площадь, и пока подходил к подъезду, храм Василия Блаженного, как тяжелый букет, казалось, наклонял свои головы, сыпал на него лепестки вянущих георгинов, пионов, подсолнухов. В кабинете, куда он вошел, находились Копейко, Зарецкий, Гречишников. Они воззрились на него разом, нетерпеливо и жадно, отставив поднятые коньячные рюмки.

– Что передал нам этот абрек с дипломом английского бакалавра? – Гречишников протянул к Белосельцеву руку. – Известно, что он участвовал в похищении англичан из миссии Красного Креста, после чего их головы, похожие на срезанные ананасы, были выставлены на обочине шоссе Шали—Гудермес. Он тайно ведет переговоры с государственными московскими фирмами, занятыми торговлей оружием. За наличные покупает для Масхадова гранатометы и стрелковое оружие. Недавно осуществил закупку двух самоходных орудий, новеньких, прямо с завода. Так что он нам предлагает?

Белосельцев достал конверт с кассетой, передал Гречишникову, и тот, откинув конверт взглядом, ловко сунул кассету в щель видеомагнитофона, дохнул на широкий телевизионный экран, сдувая несуществующие пылинки.

Вначале на млечном экране побежали волны и полосы. Затем промелькнули черные зигзаги. Возник размытый камуфляж проходящего перед камерой человека. Качнулся расплывчатый, не попавший в фокус ствол автомата. И возникло лицо генерала Шептуна, одутловатое, отечное, с синяками и ссадинами. Его усы, обычно пышные, бравые, лучистые, были теперь вяло опущены, свалялись, как пакля. Глаза, еще недавно радостно-наглые и сияющие, смотрели затравленно, и под каждым темнел кровоподтек. Раздался чей-то неразборчивый окрик, губы генерала зашевелились, и он стал говорить:

– Я генерал Шептун, спецпредставитель Председателя Правительства России. Как видите, я жив и здоров. Содержусь в нормальных условиях. Для моего освобождения требуется пять миллионов долларов США. Эти деньги следует передать в течение пяти дней. В противном случае… – Генерал замолчал и умоляюще посмотрел в камеру. Снова за его спиной раздался сердитый неразборчивый окрик, и Шептун продолжал: – В противном случае меня расстреляют…

Он замолчал, камера еще некоторое время была направлена на его несчастное лицо, а потом скользнула на заляпанную, грязную стену, затоптанный пол, где стояла жестяная миска, из которой, как собака, питался пленник.

Изображение исчезло.

– Какая красота!.. Какая сделка!.. Какой первоклассный, ошеломляющий бизнес! – Зарецкий задвигался, заелозил, от возбуждения не знал, куда девать руки, шаркал под стулом длинными узкими штиблетами. – Астрос, сука!.. Породистая великолепная сука! Я хотел его застрелить… Уже снайпер выбрал позицию, уже был известен час, когда он поедет из казино, но в последний момент я дал отбой. Понял, что мне будет скучно без него в этом мире! Знаю, он собирался меня взорвать. Уже подложили бомбу под мой «Мерседес», уже гранатометчики встали по пути моего следования из ночного клуба на дачу. Но анонимный звонок сообщил о засаде и бомбе, и я был чудом спасен. Знаю, это Астрос дал отбой, потому что понял, как ему будет пусто без меня в этом мире!..

Зарецкий беспокойно гримасничал, сучил ногами, дергал сутулыми плечами, словно старался пролезть в невидимую узкую щель, сбросить с себя тесный чехол, протиснуться в открывшийся ненароком зазор, который может сомкнуться, сжаться и больше никогда в себя не пустить. Он напоминал растение, стремящееся выбросить побег в случайный прогал, чтобы захватить новую порцию света и влаги. Он походил на личинку стрекозы, которой тесно в ее хитиновой шкурке, и она старается выпростать наружу разросшиеся крылья и голову. Он был носителем биологической жизни, способной без удержу размножаться, распространить себя на всю Вселенную.

– Это подарок судьбы! Случай, в который нам необходимо вмешаться! Сделайте с кассеты две копии!.. Одну немедленно отправьте Премьеру! Пусть ее тотчас же посмотрит!.. Скажите, это мой наказ! И пусть сразу же мне позвонит! Другую копию – Астросу! Он ее немедленно пустит в эфир!.. Разумеется, с недавним сюжетом, где наш плюшевый Премьер клянется честью русского офицера освободить генерала! Да это просто подарок судьбы!..

Он напоминал теперь большую суетливую белку, издающую тревожные цоканья. И все эти гримасы и шарканья, подергивания головой и руками были средством выиграть время, ускользающее и летучее, которым он хотел овладеть, пустить его в оборот, извлечь оптимальную прибыль. Тело, покрытое чахлыми волосками, металось и дергалось, а мозг, укрытый в желтоватый череп, мощно считал, вырабатывал комбинацию, и отблеск этой могучей работы зажигал глаза фиолетовым пламенем.

– Он надеется за шкуру генерала выручить хорошие деньги. И попутно свалить Премьера, толкнуть на его место крепкого, как патиссон, московского Мэра. Но мы его переиграем в покер. Моя служба безопасности сильнее его службы безопасности. Мой аналитический центр умнее его аналитического центра. Сова мудрее пеликана, не так ли?

Зарецкий весело взглянул на Копейко, и тот под взглядом хозяина будто покрылся серыми рябыми перьями, навострил над круглой совиной головой пушистые ушки, засиял настороженными золотыми глазами. Было видно, что Зарецкий кончил считать и его компьютер выдал результат, состоящий из шестизначных цифр.

Белосельцев не знал, в чем суть комбинации. Не сомневался, что она блистательна, как и все, что совершал этот гениальный, отвратительный ему человек, чей играющий гений вовлекал в свои виртуозные схемы репутацию первых лиц государства, политику движений и партий, военные конфликты и религиозные распри. Белосельцеву было не дано угадать суть родившейся затеи, но она, по тому, как горели фиолетовым пламенем глаза Зарецкого, могла включать в себя поджог Кремля, или отравление московского водозаборника, или продажу Израилю Алмазного фонда России.

Кассета была размножена. Две ее копии ушли к адресатам, как ракеты, направленные к далеким целям. С места запуска, поглядывая на часы, они ждали, когда ракеты достигнут целей и поступит сигнал о попадании.

В ожидании сигнала они пили коньяк, цепляя маленькими вилочками дольки лимона, вывалянные в сахаре. Каждый раз, перед тем как выпить, Зарецкий протягивал рюмку к окну, словно чокался с собором, который подставлял одну за другой разноцветные чаши, узорные резные сосуды, дутые вазы и кубки, полные пьянящих напитков. По мере того, как веселящее зелье вливалось в него, он становился благодушней, доступней. Глаза его, утратив зловещий лиловый пламень, благостно блестели, словно в них накапали сладкое масло.

– В чем суть затеи… – начал он проговариваться, желая наградить верных помощников красотой своего замысла. – Плен Шептуна, не дай бог с ним что-нибудь случится неладное, ставит Премьера на край катастрофы. И пусть себе ставит – сколько можно быть тюфяком, плюшевым котом, дутышем, клецкой, безвольным пузырем!.. Пусть-ка над ним посвистит секира, гнев Истукана, презренье военных. Пусть почувствует ужас отставки… – Зарецкий направил рюмку к окну, и кто-то невидимый протянул ему царский кубок, усыпанный изумрудами и алмазами, полный медовой браги. – Астрос, едва почуяв, что Премьер закачался, направит Мэра с поклоном к Истукану. Этот соленый патиссон, надеясь стать главой правительства, повинится перед Истуканом за прежнюю фронду, сдаст ему в знак преданности всех союзников и друзей, силовиков и артистов, банкиров и журналистов. Оставшись голым, он не получит правительства. Мы затеем маленькую победоносную войну в Дагестане, который является головной болью Истукана. Тот не знает, как усмирить ваххабитов, плачет, рычит, ждет самого худшего. С помощью наших друзей-чеченцев мы спровоцируем в Дагестане малый конфликт. Премьер усмирит восставших, добьется быстрой и эффектной победы. Это будет его Тулон, ибо втайне он считает себя Бонапартом. Будет его Аркольский мост, где он вновь побратается с силовиками, позволив им победить. Он станет снова любезен Кремлю, укрепится на посту Премьера, безмерно увеличит шансы стать преемником Истукана… Надеюсь, вы меня понимаете?..

Белосельцева ужаснула простота сумасшедшего замысла, напоминавшего фантазию маньяка, что делало ее выполнимой, как и все, за что брался всемогущий смельчак, не боящийся пролития крови, земного суда, Божьей кары, верящий в свою безнаказанность среди безответного, лишенного воли народа. Белосельцев был восхищен, как разведчик, кому случайно открылся замысел, за которым он вел охоту, разгадывал его по едва уловимым признакам, по мимолетным отпечаткам, по неслышным дуновениям, собирая по пылинкам, витающим в деловых кабинетах и праздничных залах. И он изумлялся, как неуклонно, используя разломы и трещины в монолите противника, реализуется Проект Суахили. Враг истребляет врага, деньги съедают деньги, энергия убивает энергию, и в свободный прогал, покрытый пеплом истребленных противников, юношеской легкой походкой ступает Избранник.

Они поглядывали на часы, гадая, на каком отрезке траектории находится ракета и сколько ей осталось до цели. Переводили глаза на телефоны, среди которых один, без диска, белый, словно вырезанный из слонового бивня, служил для связи с Премьером.

Копейко из-под тяжелых век наблюдал за Зарецким, не выпуская из рыжих лучей, в которых Зарецкий переливался, как пойманный самолет.

– Меня всегда поражали смелость и рискованность ваших проектов, невыполнимых, но которые всегда удавались. – Копейко изобразил на плоском блюде-лице льстивый узор восхищения, напоминавший затейливую восточную надпись, которая была быстро прочитана Зарецким. – Вы рискуете и никогда не проигрываете!..

– Я игрок, по судьбе и по сути! – Лесть подействовала на него тонким снадобьем, от которого ему захотелось витийствовать. – Я играл в наперстки, в покер, в компьютерные игры, в лотереи, в рулетку, изучал теорию игр и теорию малых войн и всегда получал удовольствие от процесса игры, но никак не от выигрыша. Эта склонность к бесконечной игре и предельному риску сделала меня первым игроком России. Я выиграл власть, богатство, известность, историческое время, которое отмечено моим именем, и продолжаю играть. На кон положена Россия, и мой главный соперник – Астрос. Он хочет превратить Россию, с ее православием, Львом Толстым, маршалом Жуковым, сибирскими реками и березами, в центр еврейской цивилизации и противопоставить Русскую Хазарию всему остальному миру. Я же хочу включить Россию с ее имперской судьбой в состав мировой империи, где она в гармонии соединится с другими народами в единое мировое царство. Быть может, для этого мне придется провести две крупные войны, три малых локальных конфликта, десяток государственных переворотов в Прибалтике и в среднеазиатских республиках, но великая цель будет мною достигнута. Я обнародую мой проект, когда мы сменим нынешнего, одряхлевшего Президента и на смену ему придет человек, способный воплотить мои планы. Если такой не найдется, я стану сам Президентом. – Зарецкий потянулся рюмкой к окну, откуда ему навстречу выдвинулась узорная чаша, полная горького, на кореньях и травах, зелья, и хмель от нее был горячим и пряным, окружил его голову нимбом. – Новое тысячелетие мы встретим с новым Президентом. Я уже придумал вселенское празднество. Я установлю здесь, на Красной площади, тысячу ослепительных прожекторов, чтобы сияние было видно по всей России. Покрою кремлевские стены и башни, купола церквей и соборов прозрачным льдом, и они будут сверкать, как хрустальные. Построю изо льда тут же, на набережной, на мостах и на площади, нью-йоркский «Эмпайр-стейт– билдинг», парижскую Эйфелеву башню, берлинский Рейхстаг, лондонский Тауэр, римский Колизей, египетские пирамиды, индусский Тадж-Махал, Зимний дворец китайского императора. Я соберу хор из православных монахов, лютеранских псалмопевцев, буддийских бонз, еврейских раввинов, эскимосских шаманов, исламских мулл, и они исполнят «Гимн объединенного человечества», написанный самым великим из ныне живущих поэтов… – Зарецкий потянулся к окну, и оттуда собор подал ему отравленный кубок. Тминный яд помрачил на мгновение гордый ум Зарецкого, и тот стал слепо тыкаться во все углы, пока дурная мгла не рассеялась.

Копейко смотрел на него пристально, не мигая. Белосельцев подумал, что Зарецкого очень скоро найдут в тюремной камере с заточкой в сердце, и охранник в начищенных сапогах, с желтой кобурой, прикажет уголовникам положить его на брезентовые носилки.

Панически зазвенел телефон, и было понятно, что звенящий вопль исходит от костяного аппарата, будто выточенного из белого черепа. Зарецкий подскочил, хватая трубку, переключая разговор на внешнюю трансляцию.

– Это ужасно!.. – запричитал Премьер с истерическими интонациями провинциального артиста. – Несчастный Шептун!.. Он такой чистюля, что перед едой протирал салфеткой ложки и вилки… А теперь вынужден есть из собачьей миски!

– Всего пять миллионов долларов, и он снова станет протирать вилки салфеткой. – Зарецкий сделал смешную гримасу, приглашая слушающих его повеселиться над паникой Премьера.

– Где я возьму столько денег?.. Что мне делать?.. Я дал слово офицерской чести!

– Попробуй найти деньги в бюджете.

– Бюджет давно истрачен! Внебюджетные фонды пусты! Если я истрачу копейку, депутаты подымут вой!.. Президент не хочет ссориться с Думой!

– У тебя есть блестящий выход. Как у русского офицера… Потрать свои личные. За други своя… Насколько мне известно, на твоих счетах примерно такая сумма…

– А что я оставлю на старость?.. Я не могу жить на пенсию… Отставка может случиться в любой день, даже завтра…

– Пожалуй, я тебе помогу. – Зарецкий сделал вид, что думает. Он тянул паузу, сам же, на потеху слушающим его, корчил гримасы, строил рожи, крутил узкими бедрами, словно сзади у него был хвост мартышки. – Пожалуй, я помогу тебе найти деньги…

– Выручи! Ты всегда выручал! Мы же друзья!

– Но за услугу… Проводится аукцион по продаже двух нефтяных месторождений в Сургуте… Поговори с министром топлива, чтобы они попали ко мне.

– Обещаю, ты их получишь!

– Деньги на выкуп генерала достану завтра. Мы сами войдем в контакт с чеченцами, не прибегая к услугам правительства.

– Ты настоящий друг!.. Ты спасаешь меня от отставки!

– Есть хорошая идея, как тебе избежать отставки… Как тебе выиграть Тулон… И надеть треугольную шляпу!

Премьер не понял шутки, но на всякий случай засмеялся. Зарецкий положил трубку, и над костяным аппаратом, казалось, несколько мгновений витала щекастая, лишенная подбородка голова Премьера, его благодарно мерцающие глазки, растянутый в робкой улыбке рот.

– Поставьте-ка еще раз кассету, – попросил Зарецкий, усаживаясь перед экраном с рюмкой. – Как-то раз Шептун пригласил меня на дачу в сауну и выиграл у меня в карты красивую девку, мулатку, настоящую «тропикаль». И ушел с ней на ночь кувыркаться в постели. А я не люблю проигрывать, – сказал он, когда на экране промелькнул камуфляж и размытый ствол автомата и возникло распухшее, избитое лицо генерала. Зарецкий протянул к экрану рюмку, прикоснулся ею к губам Шептуна. – Хлебни, дружище… Тебе это пригодится, для храбрости. – И затрясся в утробном икающем смехе, будто у него екала селезенка, переполненная дурной кровью.

Белосельцев вернулся домой и посвятил длинный вечер сосредоточенному, скрупулезному думанию. Так гравитация стягивает в сгусток разбегающиеся частицы космической пыли. Так собирают раскатившиеся по сырым половицам стеклянные бусины, нанизывая из них ожерелье. Так бережно расправляют сложившую крылья тусклую бабочку, пока в прогале тугих перепонок не сверкнет драгоценный орнамент. Картина, которая для него прояснялась, состояла из нескольких сочных мазков. Астрос, передав Шептуна чеченцам, бьет по Премьеру и при этом пытается заработать на выкупе. Зарецкий спасает Премьера, выкупая несчастного пленника, и при этом готовит военный конфликт в Дагестане. За обоими ненавидящими друг друга магнатами стоят Буравков и Копейко, ловко управляя конфликтом, и их цель – стравить олигархов, ослабить Премьера и в открывшуюся узкую брешь продвинуть Избранника. В этом новом объеме замысла, более жестоком, чем прежний, маячил военный конфликт в Дагестане. Проект Суахили напоминал череду вложенных одна в другую матрешек, анфиладу зла, раскрывающегося по мере приближения к цели. И обжигающая, острая мысль: кто они, его соратники по борьбе, обладающие колоссальными средствами, использующие принцип эскалации зла? Сколько людей в спецслужбах, в правительстве, в газетных концернах и банках участвуют в невидимом заговоре? Какова его конечная цель? И какую роль в достижении цели призван сыграть он, Белосельцев, прежде чем в нем отпадет нужда и о нем забудут либо, как свидетеля страшной тайны, зароют на дне лесного оврага?

Утром последовал звонок Гречишникова, его короткий сухой приказ:

– Приезжай в штаб-квартиру Копейко. На своей черной «Волге». Она прекрасно выглядит для своих лет и не внушает ничего, кроме добродушной насмешки.

Он двигался по Москве в своем добротном, с потертыми креслами лимузине, сохранившем пыль подмосковных дорог, частички пепла выкуренных женщинами сигарет, засохшие лепестки весенней, исчезнувшей клумбы.

Его поджидали нетерпеливый, язвительно возбужденный Зарецкий, сосредоточенный, молчаливый Копейко и вкрадчивый Гречишников, который похаживал по ковру, вытаптывая ногами красно-черный орнамент. На ковре, бок о бок, стояли два сияющих алюминиевых кейса с цифровыми замками, с одинаковым набором пятизначных цифр.

– Здесь пять миллионов долларов для Арби Бараева за душу непутевого Шептуна. – Зарецкий двумя руками сделал в сторону кейсов впрыскивающий жест, словно фокусник, наполняющий их содержимым. – Ваши друзья решили, что никому, кроме вас, нельзя поручить передачу денег. Генерал Шептун должен знать, кому обязан жизнью. Когда его доставят в Москву и отмоют в бане, он явится к вам с букетом цветов. Мы потребуем, чтобы он называл вас благодетелем.

Зарецкий насмешничал, играл глазами, мелко двигал конечностями. Не приближаясь к чемоданам, совершал над ними порхающий танец, напоминавший комариную толчею в столпе холодного солнца. Содержимое чемоданов сквозь металлические оболочки, казалось, испускало туманную радиацию.

– Шептун не стоит и половины этих денег. Но разве дело в этом смешном похотливом фазане, который перед каждыми женскими сиськами раскрывает разноцветный целлофановый хвост и рассказывает один и тот же двусмысленный анекдот? В этих чемоданах, как в ящиках Пандоры, таится столько будущих событий, фантастических деяний, что если бы мы их сейчас открыли, то оказались бы в другой стране, в другой истории, при другом Президенте. Однако их откроют другие люди! – Зарецкий, не приближаясь к чемоданам, будто щупал вокруг них воздух, окружал чемоданы магическими знаками, запечатывал их заклинаниями, замыкал волшебным словом.

– Ты, Виктор Андреевич, отвезешь деньги Вахиду. – Гречишников продолжал вытаптывать по кругу ковровый орнамент, отделявший его от чемоданов магической преградой. – Тебя там ждут. Следом пойдет машина сопровождения с охраной, не ровен час случится что. Скажи Вахиду, пусть доставят Шептуна из Грозного завтрашним рейсом. Завтра Премьер выступает перед комсоставом силовиков и ветеранами спецслужб. Шептун появится в зале в момент выступления. Это будет триумфом Премьера.

Двое молодцов, молчаливых, как надгробные памятники, подхватили чемоданы. Погрузили в багажник «Волги». Белосельцев тронул машину, заметив в зеркало, как следом, на расстоянии, двинулся огромный, с затемненными стеклами джип, похожий на лакированный катафалк.

Он двигался тесными улицами, ожидая, что из боковых переулков выскочат воющие милицейские машины, разбрасывая пульсирующие злые огни. Преградят ему путь. Люди с автоматами, в масках вырвут его из-за руля, вскроют багажник, арестуют вместе с алюминиевыми чемоданами. Он старался попасть на шумные магистрали, скрыться в шелестящей тесноте машин, пропасть среди блеска, глянцевитой мешанины, бензиновой дымки. Но вдруг ему начинало казаться, что соседний «Мерседес» с бритоголовым водителем и грузными пассажирами на заднем сиденье пристроился к нему не напрасно. На красном светофоре они выскочат, скрутят его, оглушат, завладеют драгоценными чемоданами.

Он понимал, что совершает очередной поступок, еще теснее и неразрывнее связывающий его с таинственной группировкой, управляющей политической машиной. Малейшая его неточность, слабость или отступление могут стоить ему жизни. Если он свернет сейчас к отделению милиции, или позвонит в уголовный розыск, или сообщит о месте своего пребывания в контрразведку, то может статься, что из милицейской машины, явившейся по вызову, выйдет Гречишников, а с бригадой уголовных сыщиков нагрянет Копейко, а в кабинете следователя контрразведки его встретит вислый, как у пеликана, нос Буравкова.

Безумной и сладкой показалась мысль оставить чемоданы на краю тротуара, вырваться из липкого месива, забившего слизью носоглотку и легкие огромного города, промчаться по окружной дороге, как по кольцу Сатурна, соскользнуть на шоссе и лететь, удаляясь от смертельной опасности, преодолевая гравитацию таинственного жестокого центра, среди перелесков, поселков, все дальше и дальше, мимо церквей, городков, пока не окажется в глухомани, среди псковских синих озер, фиолетовых гор, мучнистых пыльных проселков, по которым он когда-то бродил босиком, и вдали, у золотого поля подсолнухов, начинало белеть, розоветь любимое девичье платье.

«Он сказал про ящик Пандоры… Что он имел в виду? Какое будущее таят в себе алюминиевые чемоданы, набитые деньгами?.. В какое новое пространство ведет анфилада зла? Телескопический, уводящий в бесконечность Проект Суахили?» Эта вторая мысль оказалась сильнее первой, пресекла попытку к бегству. Он медленно двигался в пробке под присмотром лакированного катафалка, отливавшего черными зеркалами. Вел старомодную «Волгу», вмороженную в ледяное поле, дрейфующее от Смоленской к Крымскому мосту.

У знакомого сиреневого особняка с нежной белизной колонн и фронтонов его встретили смуглолицые горцы, проводили машину в тесный дворик, где дворянские ампирные конюшни были превращены в гараж, из которого выглядывали сверкающие бамперы «Вольво». Вахид, элегантный, в белой рубашке, с маленьким галстуком-бабочкой, стоял на заднем крыльце.

– Рад видеть вас, Виктор Андреевич. Приятно иметь с вами дело. Не сомневался в вашей пунктуальности. Приглашаю пройти.

Он кивнул мускулистым нукерам, которые выхватили из багажника чемоданы и понесли их сквозь коридоры, уютные зальцы, милые ампирные вестибюли, где когда-то бегали дворянские дети, шелестели юбками московские барыни, дымил ореховой трубкой добродушный барин, а теперь стояли компьютеры, сейфы с электронными замками, сидели сосредоточенные чеченцы, темноволосые красавицы-секретарши, шел непрерывный счет, нежно позванивали телефоны, звучала негромкая чеченская речь.

– Я не стану пересчитывать деньги. Я только посредник, – сказал Вахид, когда они вошли в знакомый кабинет и охранники плашмя положили на стол чемоданы. – Не сомневаюсь в достоинствах людей, с которыми мне поручено вести переговоры. Мы только посмотрим на содержимое.

Он кивнул, и по его повелевающему взгляду охранник открыл незапертые чемоданы.

Белосельцеву показалось, что из-под крышек дохнуло спертым тлетворным духом, как из подземелья. Невидимые яростные духи метнулись в окно, прянули в московское небо, прожгли его яростными энергиями. Разнесенные по русским пространствам, они превращались в пожары и разорения, эпидемии и голодные моры, в бессчетные людские страдания. Зеленые пачки долларов маленькими брусками заполняли объемы обоих чемоданов. Схваченные крест-накрест банковскими бумажными лентами, были «кирпичиками мироздания», из которых складывалось бытие. Все тонкие и хрупкие проявления духа, природа, искусство, любовь были замурованы в эту зеленую кладку. В комнате, где лежали открытые чемоданы, было душно, словно в ней сгорел весь кислород. От долларов пахло мышами и умерщвленной материей.

– Все в порядке, – улыбнулся Вахид, захлопывая чемоданы и отсылая взглядом охрану. – Если бы вы знали, как вовремя пришли эти деньги. – Он обращался к Белосельцеву приветливо, с едва заметным превосходством человека, чья воля была выполнена, но облекал это превосходство в форму доверительного исповедования, не опасаясь того, что искренность будет использована Белосельцевым ему во вред. – У русских есть представление, что добытые чеченцами деньги идут на строительство вилл, на предметы роскоши, на покупку земель в Анталии. Это заблуждение. Сегодняшние чеченские политики – аскеты и пуритане. Мы не можем себе позволить построить лишнюю мечеть. Все деньги идут на закупку оружия.

– В этом есть необходимость? – Белосельцев одолело секундное обморочное состояние, возвращая себе прозорливую чуткость, пряча ее под личину равнодушия и усталости. – Чечня набита оружием.

– Мы исходим из неизбежности новой войны с Россией. – Вахид обращался к Белосельцеву как к другу, которого не нужно бояться. – К этой войне готовится Россия, готовимся мы. Кавказ становится расширяющимся полем боя, которое потребует много оружия. Мы закупаем госпитали, артиллерию, формируем свою авиацию. Создаем укрепрайоны в столице и в горных ущельях. Народ мобилизован и готов сражаться. Быть может, впервые за всю свою историю мы обрели мессианскую идею и готовимся ее реализовать. Мы преобразуем Кавказ, его веру и идеологию, его геополитику и государственное устройство. Чеченцы лидируют среди кавказских народов, переживают пассионарный взрыв, и остальные народы Кавказа признают наше первенство.

– Можно очень быстро израсходовать накопленную за десятилетия энергию. Масхадов – не Наполеон и не Гитлер. Ему не дойти до Москвы. – Белосельцев исподволь управлял разговором, как управляют ручьем, воздвигая на его пути малые препятствия, расчищая обходные неглубокие русла.

– Он уже дошел до Москвы, – тихо улыбнулся чеченец. – Наш с вами разговор происходит не в Гудермесе. Наша диаспора распространилась до Находки и Архангельска. Мы контролируем доходные российские отрасли. Так или иначе, мы владеем российской нефтью, золотом, алмазами, игорным бизнесом и, что греха таить, поставками наркотиков. Деньги, которые мы выручаем, будь то тюменские промыслы или кимберлитовые якутские трубки, идут в Чечню на закупки оружия. Эти деньги позволяют нам иметь друзей в Министерстве обороны, в правительстве, в разведке, на российском телевидении. Однако наши с вами личные отношения, Виктор Андреевич, основаны не на меркантильных интересах, а на корпоративном чувстве разведчиков. – Вахид спокойно смотрел на него из-под сросшихся сине-черных бровей, предлагая предельную откровенность, обязывая его к встречной открытости, что было завершающим психологическим приемом вербовки.

– Вы хотите сказать, что в случае военного конфликта с Россией не будет тыла, схватки станут проходить по всей Транссибирской магистрали и чеченские взрывники будут действовать во всех больших городах?

– И на атомных станциях, и на ракетных шахтах, и на химических заводах. Русская власть должна это знать. Эти деньги, – Вахид кивнул на алюминиевые чемоданы, – пойдут на создание опорных баз террористов. Но не в Аргунском ущелье, а в Ставрополе, Казани, Москве. В сущности, они уже созданы. Есть персонал, есть тайные склады взрывчатки, есть объекты для взрывов. В случае новой войны на Кавказе Россия должна быть готова к ударам по своим самым чувствительным центрам, в число которых входят ее незащищенные святыни, такие, как Спас Покрова на Нерли и деревянная церковь в Кижах.

Так полыхают ночные зарницы, озаряя далекие сумрачные горизонты. Так дергается зарево беззвучного взрыва, бесконечно удаленного от зрачка. Белосельцев испугался своего прозрения, боясь его осмыслить. Он держал под своим ужаснувшимся сердцем как предчувствие огромного неизбежного зла, в которое его вовлекли. Проект Суахили представлялся непрерывной чередой злодеяний, где одно порождало другое, намного превосходящее прежнее. Он, разведчик, был накануне открытия. Мог стать обладателем драгоценной, не имеющей цены информации, которую не знал кому передать. Кругом были враги и предатели, и заговор, в который он был вовлечен, казался ему всемирным.

– Теперь, когда ваши условия выполнены, – Белосельцев овладел собой, – пославшая меня сторона просит Арби Бараева вернуть генерала Шептуна завтрашним рейсом из Грозного. Его возвращение должно быть приурочено к важному политическому мероприятию и призвано снять напряжение, возникшее у российской общественности.

– Конечно, – заверил чеченец, – генерал вернется завтра вечером. Я вам сообщу. Если не трудно, Виктор Андреевич, вашу визитку…

Белосельцев передал ему карточку из числа последних, сохранившихся с прежних времен. Зачеркнул телефон института, где когда-то работал, вписал телефон домашний.

– Непременно вам позвоню. – Вахид проводил его к выходу, стройный, элегантный, в шелковой белой рубахе, с галстуком-бабочкой, говоря с легким оксфордским акцентом.