Удельный смоленский князек Александр-Всеволод Глебович вместе с тремя сыновьями перешел на московскую службу еще в правление Дмитрия Ивановича. Его дети утратили княжеский титул и не входили в число «ближних» бояр, хотя согласно «Сказанию о Мамаевом побоище», старший из сыновей, Дмитрий Всеволож, командовал передовым полком, почти поголовно полегшим на Куликовом поле. Карьера Всеволожа однако не заладилась.

Приближенные всегда стремятся проведать о намерениях своего государя. Дмитрий Всеволож не был исключением, но был небогат, а потому подбирал осведомителей из дворовой челяди: истопников, псарей, сенных девок… Так дешевле. Отрывок разговора из великокняжеского терема, случайно произнесенное имя – все интересовало его. Не зря говорят: «Курочка по зернышку клюет», наконец она снесла «золотое яичко». Известие о блуде Софьи Витовтовны не шутка и заставило боярина призадуматься. В тот же вечер Всеволож велел удавить митрополичьего служку, дабы не передал подслушанного еще кому-нибудь.

«Распущенность княгини – обычная бабья слабость. Удивляться тут нечему. На своем веку я стольких таких перевидал и перепробовал, что не перечесть… Грешат они по легкомыслию, безрассудству и глупости. Свою природу победить непросто, а может, даже невозможно. Коли неким образом подчинить себе Софью Витовтовну, то через нее можно войти в ближайшее окружение князя, а тот ей не откажет», – размышлял Дмитрий Всеволож.

Семейная измена для Василия Дмитриевича хуже государственной, он не простит ее и не забудет. Хорошо бы, конечно, проведать, с кем согрешила княгинюшка, но как это сделать… Дмитрий Всеволож на всякий случай вознамерился расспросить Александра Борисовича Поле о посольстве и его спутниках, но все не предоставлялось случая, но, встретив его, радостно улыбаясь, подошел к боярину и обнял:

– Давно не виделись. Коли не против, дозволь расспросить тебя о поездке к немцам…

– Если других хлопот нет, то изволь, – без особой радости кивнул Поле.

Слово за слово, и Всеволож «случайно» вспомнил, что у него в погребе пылится бочонок доброго фракийского вина и зазвал Александра Борисовича к себе.

У себя на дворе он преобразился из добрейшего говоруна в строгого, рачительного и требовательного хозяина. Шикнул на челядь, слоняющуюся по двору, подобно сонным осенним мухам. Услышав хозяйский голос, слуги сами преобразились – забегали, засуетились. Видя это, боярин, удовлетворенно заметил:

– Без строгости с людишками нельзя. Почуют слабину и начнут баловать, а это негоже…

На столе, будто по волшебству, появились холодная говядина, жареная форель, моченые яблоки, квашеная капуста с клюквой, ягодные кисели и кувшины красного и белого вина. В поварской поставили в печь уху из семги с луком и принялись за пироги с гусятиной.

Гость и хозяин осушили еще по кубку, и все покатилось в тартарары. Вино медленно, но неумолимо обволакивало сознание, меняя восприятие окружающего мира. Расслабившись и размякнув, Александр Борисович рассказал старую историю, которую Всеволож слышал еще в детстве.

– Одному бортнику посчастливилось найти в лесу огромное дерево с дуплом. Заглянул внутрь, а меду там видимо-невидимо. Залез да и увяз по самую грудь. Стал звать на помощь пока не охрип, но все тщетно. Через день он совсем впал в уныние, но тут послышался скрежет когтей и в дупло спустил задние лапы медведь. Давно известно, что косолапые до меда охочи. Мужик не растерялся, схватился за лапы, и зверь вытянул его, а потом разбежались кто куда…

Гость и хозяин расхохотались, и хозяин опять наполнил кубки:

– Я так и не расспросил тебя о посольстве, а любопытно все же. Я страсть как люблю истории о хождениях в чужие земли. Распотешь уж меня…

– Всякого там насмотрелся, – начал важно Александр Борисович. – Смотрел пасхальное представление в Мариенбурге на рыночной площади, называемое мистерией. Никогда такого не видывал. Забавно и поучительно…

– А как княжну на Русь везли?

– Ходили слухи, что Скиргайло хочет ее пленить, посему добирались до Руси по Варяжскому морю. Однажды налетела такая буря, что вода вспенилась. Упали на колени и стали молиться. Когда молитвы наши дошли до Господа, ветер утих и шторм прекратился. В конце концов достигли Орешка, а там рядом Великий Новгород, оттуда и до Москвы рукой подать. Распутица, правда, задержала…

– Говорят, княжеский рында с вами ездил… Кто такой?

– Рыжий конопатый молодец с бельмом на глазу по прозвищу Шишка. Государь велел взять с собой, только зачем – в толк не возьму… Разве что за нами приглядывать…

– А с кем из посторонних по пути общались?

– Ни с кем. Ночевала со своей служанкой Мартой, а мы по очереди стерегли ее у двери.

– А днем?

Александра Борисовича вопрос озадачил, от чего поднес руку ко лбу и потер его.

– Разве упомнишь…

– К каждому посольству обычно кто-то пристает, а к вам кто пристроился?

– Купец один был с товаром, а то новгородцы, говорят, не дают низовским людям[76] с немцами торговать…

Осушили еще по чарке, и гость совсем захмелел. Пришлось Дмитрию Всеволожу послать холопов сопроводить Александра Борисовича, дабы передали из рук в руки его привратнику.

«Подозревать из посольства можно всякого, но согрешил-то кто-то один», – размышлял боярин. Неожиданно в голову пришла сумасшедшая, шальная мысль: взять княгиню наглостью, напором.

«В Москве она пока не обвыклась: ни порядков, ни обычаев не ведает. Скажу, что дружок хвастался тем, что слюбился с ней… Только заявить это нужно уверенно, так чтобы и тени сомнения не закралось. Поверит? Должна! Много мне не надо, всего-то какое-нибудь захудалое наместничество. Согласится, тем более что после того не стану мозолить ей глаза», – лихорадочно соображал Дмитрий Всеволож.

Вышло все, как нельзя более кстати. Василий Дмитриевич ускакал под Переславль Залесский, и боярин явился к великой княгине. Приняла, ничего не подозревая, но услышав о том, что боярин осведомлен о ее грехе на Волхове, вспомнила Шишку и со злостью подумала: «Какой подлец! Правду говорят, что оруженосцы болтливей баб. За такие откровения язык вырывать надо».

Со страхом подумала о муже. Ведь не пощадит, ирод! От этого на глаза навернулись слезы, как у провинившейся девчонки, но надо что-то отвечать, и, отвернувшись, затрепетавшим от волнения голосом попросила:

– Не губи, боярин, Христа ради!

Всеволож понял: клюнула!

– Что ты, матушка! Никто не желает тебе дурного… Жизнь за тебя положу, не сомневайся!

– Что же тебе надо?

Вот он, миг вожделенный, ради него все затевалось.

– Хотелось бы наместничество какое-нибудь захудалое получить… Похлопочи за меня, а то засиделся в Москве, – попросил Всеволож, кланяясь.

– Сделаю, – кивнула, и он понял, что выиграл, может статься, главную битву в жизни.

Через несколько дней Василий Дмитриевич вернулся из Переславля-Залесского, и княгиня, как бы невзначай, после близости заметила:

– Говорила тут с боярином Дмитрием Александровичем Всеволожем. Не глуп. Чего ты его к службе не приставишь? Жалко, такой человек пропадает от безделья. Наместничество бы ему какое-нибудь дал, что ли?

– Дам, – забываясь сладким усталым сном, заверил князь.

С тех пор началось возвышение рода Всеволожских.