По весне в Мариенбурге собрался цвет рыцарства Германии, Англии, Шотландии, Бургундии, Лотарингии и прочих западных земель. Надеялись на военную добычу, мечтали о славе борцов за веру и рассчитывали на прощение прежних грехов, которых у каждого хватало. При дворах своих сеньоров они были вежливы и обходительны, но в горячке боя или пьяной ссоре от них не следовало ждать пощады. В амурных вопросах рыцари добивались своего от замужних дам, купеческих дочек, миловидных служанок, а случалось, даже от худощавых Христовых невест – монахинь. Прости, Господи!

Двадцать четвертый гроссмейстер ордена Пресвятой Девы Марии Конрад фон Валленроде происходил из древнего франконского[73] рода и считал свое избрание после смерти предшественника предопределенным, но капитул неожиданно разделился. Часть его высказалась за комтура Данцига Вальрабе фон Шарффенберга. Тут, конечно, не обошлось без интриг папских курий и имперской канцелярии германской нации.

Фон Валленроде все же избрали, но с минимальным перевесом, что заставило его призадуматься. Начало похода на Литву оказалось упущено. Близилась осень, а с ней дожди и слякоть. Не успевая справить «почетный стол» в честь гостей Ордена, его перенесли из Мариенбурга на границу под Ковно[74]. Обычай «почетного стола» возник еще в Святой земле, когда туда прибывали светские рыцари – гости братства Пресвятой Девы Марии.

Некоторые гости встретили это известие с неудовольствием, поскольку некоторые из них, получив подарки, имела обыкновение без всяких объяснения возвращаться домой, уклонившись от участия в боевых действиях. Среди рыцарей имелось немало хитрецов, лжецов и проходимцев всех сортов.

Поход на язычников предстоял славнейший, и священник церкви святого Лаврентия отец Иоганн напросился сопровождать армию, поскольку надеялся, что слава о его миссионерских подвигах достигнет княгини Софьи. Для обращения идолопоклонников в христианство он вез с собой повозку оловянных крестиков с кожаными шнурками.

В крестоносном воинстве ему все казалось в диковинку, и он во всем видел Божественный промысел. У Бартенштейнской крепости к крестоносному войску присоединился Витовт. После взятия Вильно братство Пресвятой Девы Марии должно было получить Жмудь, а князь Великую Литву. Конрад фон Валленроде не доверял хитрому и двуличному князю-литовцу, но знал, что тому ведомы тайные тропы, которые можно использовать для ведения боевых действий.

После торжественного молебна и освящения штандартов хоругвей[75] войско выступило из Мариенбурга. Дойдя до Немана, оно двинулось вдоль реки, по которой плоскодонные речные суда будут доставлять пушки, стенобитные машины, провиант и прочее, что требуется в походе.

Добрались до пограничного Ковно, там неподалеку от замка на одном из островов артель плотников соорудила «почетный стол», украшенный разноцветными лентами с полевыми цветами. По берегам реки запылали костры, на которых жарились туши быков, кабанов и оленей, на противнях запекалась птица и рыба, а на наскоро сложенных плитах готовили пироги, разные закуски и сладости. Вокруг них суетились повара и служки, готовившие угощения.

– Не обманул фон Валленроде, – потирали руки гости Ордена при виде столов.

Пир начался после торжественной литургии по звуку труб. Столы ломились от кушаний. Из напитков пирующим подавали бургундские и итальянские вина, лучшее баварское и богемское пиво, сладкие польские наливки и настои из трав. Воинов развлекали певцы, музыканты и акробаты. Гостям Ордена в зависимости от знатности рода вручали серебряные кубки, кинжалы, украшенные самоцветами, нательные образки из янтаря и прочие сувениры. Орден на подарках не экономил.

Капелланы, идущие с войском, восседали тут же. Сперва рыцари и церковники еще отличались по манерам и обхождению друг от друга, но вскоре все смешалось. Не в меру горячие головы вознамерились охладиться в реке и несколько из них утонуло, но это не остановило остальных.

С рассветом отец Иоганн проснулся от холода под пиршеским столом. Знобило, но превозмогая недомогание, поднялся и, стряхнув с одежды налипшие на нее остатки еды, поднялся. Впереди лежала загадочная и враждебная Жмудь. При приближении вражеской армии дозорные язычников зажигали сигнальные костры или запаливали целые сосны из-за чего начинались пожары. Этим они предупреждали соплеменников об опасности, а те спешили укрыться в непроходимых лесных дебрях среди болотных топей, один вид которых внушал ужас, не говоря уж о гнусе, роящемся над трясинами. Эти укрытия считались значительно надежней деревянных боярских замков, стоящих на островах.

Уходя, жмудины угоняли с собой скот и уносили съестные припасы. То, что не могли забрать по каким-то причинам, уничтожали, не жалея собственных посевов, на возделывание которых потратили немало сил и трудов, но завоеватели так или иначе отобрали бы все. Конрад фон Валленроде рассчитывал на захват съестных припасов у населения, но ошибся. Видно, языческие волхвы – кривисы, прислужники дьявола – наслали на воинов Христа всякие неприятности.

По сведениям, полученным от Прокши о предполагаемом тройственном союзе Витовта, его зятя Василия Дмитриевича и Ордена, московский князь намеревался захватить «мать русских городов», пока польско-литовские войска будут скованы под Вильно. Генерального сражения наместник Литвы Скиргайло всячески избегал. Часть своих воинов по приказу Ягайло он перебросил под Киев к Владимиру Ольгердовичу.

Польские гарнизоны занимали важнейшие стратегические укрепления княжества, и в первую очередь Верхний замок Вильно, из которого выдворили литовцев с русскими, не доверяя им. Православные, в свою очередь, относились к ляхам, совсем ни как к союзникам, а как к незваным гостям, и не симпатизировали Скиргайло Ольгердовичу, хотя тот был одной с ними греческой веры. Требовалось присутствие короля, но это означало войну с немцами, а его величество предпочитал шум пущи с соловьиным пением лязгу стали и свисту стрел.

Сперва удача сопутствовала тевтонцам, они взяли несколько укреплений, а в некоторых литовцы сами открывали ворота перед Витовтом. Трокскую крепость, ранее принадлежавшую Кейстуту, Скиргайло спалил, сосредоточив свои силы в Вильно, где готовился стоять там насмерть.

Вскоре прусское войско ощутило нехватку продовольствия. Гарнизоны виленских (Верхнего и Среднего) замков заранее запаслись провиантом и могли продержаться очень долго. Одну из крепостей оборонял польский гарнизон под командованием рыцаря из Кракова Яско Олесницкого, а отца будущего королевского секретаря Збигнева Олесницкого, другую – литовцы под началом отчаянного и бесшабашного пьяницы, младшего братца Ягайло – Скиргайло.

Осень вступила в свои права, фураж кончился, боевые кони вскоре отощали и с трудом передвигали ноги, а голодные всадники на полудохлых клячах не то что воевать, но и защищаться не могли. Ко всему проему зарядили дожди, и стало совсем невмоготу. Прежде прозрачный воздух теперь леденил, заставляя плотнее запахивать плащи.

Отец Иоганн, следовавший за армией, немало удивлялся тому, что встречал на своем пути одних мертвых язычников и окрестил лишь одну полоумную старуху, которой уже было все равно, какую веру принимать.

Повозка священника все чаще увязала в грязи. На одном из переходов она окончательно развалилась. Распятия рассыпались, и отец Иоанн проклял тот день и час, когда ему взбрело ступить на стезю миссионерства. Не лучше ли служить Господу в церкви святого Лаврентия, чем шататься по раскисшим литовским дорогам… В довершение всего он простудился. Будучи мистиком, священник посчитал, что телесные мучения ниспосланы ему свыше, а потому принял хворь, как должное.

Если в Литву рыцари входили полные надежд, то покидали ее, понурив головы. Особенно худо пришлось тем из гостей, кто заложил свои замки и земли, рассчитывая на трофеи. Воинская добыча кормила рыцарей, но ныне они остались ни с чем. Измученная голодная армия радовалась и тому, что унесла ноги, а в Жмуди начался голод, один из страшнейших за последнее столетие. Здешние земли обезлюдели.