Февраль, снега еще довольно, но дни становились все длиннее, а ночи короче, и, радуясь приближению весны, веселее щебечут пичуги. Деревья, словно завороженные, стоят по сторонам тракта, белые стволы берез кажутся прозрачными от мороза, а сосны, освещенные ярким солнцем, – золотисто-розовыми. Именно в эту пору Киприан отправился в Великий Новгород.

Когда-то тамошнее вече отказало Пимену в церковном суде, и запрет этот соблюдался даже после его смерти. Город отказывался содержать русских митрополитов и впоследствии.

Северный форпост Руси был невероятно богат, здесь даже простолюдины ходили не в лаптях, а в сапогах. Отказ от митрополичьего суда происходил скорее от гордыни, нежели от скаредности. Тамошние купцы, как и все прочие коммерсанты, неплохо считали прибыль и убытки, однако бережливостью, как ни странно, не отличались.

После того как Антоний возвел Киприана в сан святителя всея Руси, тот привез с собой патриаршую грамоту с наказом Новгороду дать ему суд по старине. Более того, его признал новый великий владимирский князь Василий Дмитриевич, сюзерен вечевой республики. Митрополит Киевский и всея Руси знал, что новгородцы своевольны, но все же хотел как-то урегулировать спор мирным путем. Продление размирья грозило выделением новгородского архиепископства в отдельную митрополию, коли город предложит патриархии, переживавшую не лучшие времена, достойную сумму. Деньги – мерило многого: чести, верности, справедливости, даже любви, но, к счастью, не всегда…

Киприан ехал в Новгород через Тверь. Так считалось безопасней, хотя дольше, нежели через Волок Ламский и Микулин, но там путников частенько грабили. Днем местные селяне занимались мирным трудом, а с наступлением сумерек брали кистени и выходили на большую дорогу. Иногда труд душегубов сторицей окупался, хотя немало из их находили замерзшими в придорожных сугробах. В холод там так сладко дремать, что сил нет этому противиться…

На сей раз государь Михаил Александрович в Твери отсутствовал – отправился с сыном в Вильно для переговоров со Скергайло, потому Киприана встречал только владыка Арсений с боярами и клириками. При въезде в город через Волжские ворота ударили в колокола. Над дранкой[68] и тесом крыш взметнулись встревоженные галки.

Церковь на Руси жила по византийскому времяисчислению и отсчет суток начинала на закате солнца, потому служба кончилась, когда зимняя ночь уже широко раскинула свои черные крылья над закованной льдом Волгой и запорошенным снегом градом.

– Привыкаешь архиерействовать? – спросил Киприан у Арсения, когда остались одни.

– Не знаю, что и сказать, отче… Не все получается. Простолюдины часто сходятся с бабами без венчания, как язычники. Наставляю их, но мои слова, кажется, не доходят до них. Попадаются и такие, что им хоть кол на голове теши. Неужто жизнь – это лишь юдоль скорби и нет в ней счастья?

– Эко тебя понесло! Иисус передал частицу своей божественной благодати апостолам, а те в свою очередь – архиереям. Такое продолжается из века в век. Часть Господней благодати на тебе. Епископство лишь простецам мнится легким занятием, но оно тяжелее каменного креста, Всевышний не посылает испытания, не превышающие человеческие силы. Ну да ладно об этом. Какие у тебя отношения с князем?

– Пока мирные, но думается, что он мной не совсем доволен, – заметил Арсений.

– Церковь без мирской поддержки влачит жалкое существование, а государь без веры теряет власть и становиться изгоем. В их единстве сила.

В стране, где церковь утвердилась не сама по себе, а при поддержке светской власти, волей-неволей возникла зависимость духовенства от сильных мира сего. Князь и бояре вольно или не вольно ограничивали клириков в выполнении ими пастырских обязанностей. Порой даже приходские попы с трудом разбиравшие Священное писание, более зависели от помещика нежели от архиерея, который посвящал их в сан.

– Инной раз мне мерещится, что часть тверской паствы лишь с виду христиане, а по своей натуре язычники…

– Люди – разные, и приучить их к жизни во Христе непросто. Душевный труд не легче труда камнетеса и землекопа, а посему прощай пастве вольные и невольные ее прегрешения. Люди не ведают, что творят, а путь к вере труден и тернист, – наставлял Киприан.

Остальное Арсению предстояло домыслить и выстрадать в бореньях своей души.

Митрополита в Великом Новгороде встретили угрюмый, немногословный архиепископ Иоанн, краснолицый степенной посадник Василий Федорович, который, если судить по носу, понимал толк в наливках, и большеротый, улыбчивый, всклокоченный тысяцкий Селифан Исаакович из рода Лощинских.

Владыка созвал лучших людей: архимандритов, игуменов больших монастырей, «старых»[69] посадников и тысяцких, именитых бояр и зажиточных купцов на пир в своих недавно отстроенных каменных палатах. Великий пост еще не настал, потому чревоугодничали от души. Запеченная на вертеле зайчатина, оленьи окорока, стерлядь, осетрина, белые и черные грузди из Старой Руссы, боровики из Карелии, всевозможные пироги и кулебяки, квасы, кисели, наливки, сладкая белая сицилийская мальвазия, красные греческие вина сменяли друг друга.

Новгород уступал Южной Руси по своим природным ресурсам, но не по своему богатству. Скудные глинистые почвы и суровый климат обусловили его зависимость от хлебных поставок из Владимиро-Суздальской земли. Средства здесь черпали от продажи ремесленных изделий, от торговли медом, воском, льном, пенькой, а главное – от экспорта пушнины.

Влияние архиепископа в Великом Новгороде было даже более сильно, чем в митрополита в Москве. Без благословения владыки на берегах Волхова не начинали ни одного серьезного предприятия – ни политического, ни торгового, ни военного. Более того, владыка возглавлял Совет господ, который фактически правил городом, ибо вече отвечало лишь на вопрос: да или нет. Это определялось громкостью крика и было весьма приблизительно.

Во время пира речь не могла не коснуться недавно возникшей ереси стригольников. Митрополит, не сталкивавшийся с ними, считал, что их не вполне правомерно причисляли к еретикам, а архиепископ, припомнив их кощунственное острословие, настаивал на очищении церкви от скверны.

– Они обличают злоупотребления духовенства и пороки, такие как стяжательство, рукоположение «по мзде» и прочие, но сие осуждает и сама мать-церковь, – заметил Киприан.

Иоанн с этим не согласился:

– Мягкостью и всепрощением не сделать из врага друга. Стригольники отвергают церковную иерархию, не признают таинства причащения и исповеди. Безнаказанность с вседозволенностью придают им смелость. Если это спустить им с рук, то такая каша заварится, что потом и не расхлебать… Клирики у нас, само собой, не ангелы, но и не исчадья ада. Ничто человеческое им не чуждо, грешат помаленьку, но по мере сил каются и указывают мирянам путь к Богу.

По словам Иоанна выходило, что стригольники расшатывали устои православия, и ссылался при этом на грамоту покойного патриарха Нила. Когда до того докатились жалобы на то, что еретики устраивают на площадях публичные молебны, проповедуя свое учение, и составляют «писания книжные на помощь своим приверженцам»[70], то патриарх их резко осудил. При тогдашнем христолюбивом новгородском архиепископе Алексии диакона Никиту, простеца Карпа и еще одного еретика, имя которого не попало в анналы истории, свергли с Великого моста в седой Волхов, после чего большинство еретиков покинули Новгород и перебрались в Псков, а оставшиеся затаились.

– Откуда у тебя такие сведения? – насторожился Киприан.

– Не раз замечаю, что напряженность в городе нарастает именно тогда, когда между Господином Великим Новгородом и Литвой или Орденом начинается размирье… С чего бы такое?

Западное влияние чувствовалось на берегах Волхова явственнее, чем в других землях северо-востока Руси, но торгуя с Западом и порой воюя с ним, новгородцы тесно общались с латинянами, но не перенимали у них чуждого образа жизни. Наоборот, смотрели на ганзейцев и шведов свысока, с некоторым пренебрежением, и те отвечали взаимностью.

Когда тема стригольников исчерпала себя, беседа зашла о торговле, что значительно больше интересовало собравшихся за пиршественным столом. Все оживились.

Взаимовыгодный обмен товарами с Ганзой и Швецией протекал на фоне многовековой политической и религиозной вражды восточного и западного христианства. Коммерческое противостояние порой обострялось, особенно когда разворачивались невидимые для непосвященных сражения цен, ставки в которых бывали весьма высоки.

Случались и казусы. Новгородский служивый князь Семен Ольгердович встретил караван ганзейских судов в устье Невы, ограбил его и как ни в чем не бывало вернулся в Орешек, но некоторые из шведов спаслись и донесли о происшедшем в Стокгольм. Новгороду выставили счет.

В коммерческое противостояние нередко вмешивался престол святого Петра, запрещая продавать схизматикам оружие, доспехи и боевых коней. Успеха это не имело, поскольку на другой чаше весов лежала прибыль и она перевешивала. Так, совсем недавно в город прибыл ломбардец с грузом оружия, несмотря на запреты обоих понтификов.

К концу пира собравшиеся заговорили разом, а потом запели протяжные песни о Садко, ибо здесь собрались люди не худого о себе понятия.

Впоследствии Киприан неоднократно беседовал с архиепископом Иоанном и степенным посадником Василием Федоровичем, но всякий раз впустую. Однажды, после обедни в Софийском соборе, медленно переставляя ноги, он поднялся на амвон[71], простер руку над собравшимися и обратился непосредственно к ним, прося дать ему суд по старине, но люд возгласил:

– Господин! Мы крест целовали и грамоту крестную написали промеж себя, чтобы у Владимирского святителя более не судиться.

– Дайте мне оную писанину, – повелел в раздражении святитель Киевский и всея Руси. – Я сорву с нее печать и сниму с вас опрометчивую клятву. Сие находиться в моей власти.

Все загомонили, замахали руками, словно ветряные мельницы крыльями. «Сколько же здесь собралось людей, которые, не обладая ни умом, ни благочестием, смеют судить о вопросах веры в меру своего убожества», – вздохнул Киприан и перекрестился.

Приближалась распутица, и следовало поторопиться с возвращением в Москву или оставаться здесь до лета. Киприан отлучил новгородцев от матери-церкви и уехал, но никто не сказал по этому поводу ни слова. Приняли как должное.

Для христианина анафема – серьезнейшая кара. Когда-то митрополит Феогност по просьбе Ивана Даниловича Калиты наложил ее на Псков за то, что город дал убежище Александру Михайловичу Тверскому. Псковичи сдались, и беглец отъехал в Литву[72]. Согласно канонам христианства отторгнутые церковью не могли участвовать в святых таинствах, их запрещалось хоронить на кладбище вместе с православными и отпевать. Христианам запрещалось даже общаться с ними.

Новгородцы словно не заметили сего. Попы продолжали вести церковные богослужения, будто ничего не произошло.