В начале 1920‐х годов решением Ленина Пролеткульт перешел в прямое подчинение Народному комиссариату просвещения, что привело к выходу Богданова из проекта[693]. Ограничение свободы деятельности Пролеткульта как организации, видимо, означало для него нарушение взаимообразного обмена между экономикой и культурой, поскольку «…наиболее стройно организовать живые образы художник способен тогда, когда делает это свободно без принуждения и указки»[694]. Он опасался вследствие этого подчинения Пролеткульта «потери общественной рабочей энергии», что означало «ослабление общества в его борьбе с природой»[695]. Тогда Богданов решил перенести свою «борьбу с природой» за сохранение рабочей энергии на другой фронт – медицинский. И Ленин, и Сталин всячески поддерживали это его решение, скорее всего, крайне обрадовавшись возможности избавиться от его вмешательства в сферы их компетенции.

При этом Богданов остался верен своей политической программе, искусно спрятав ее под медицинской аргументацией. Принимая во внимание провозглашаемый Богдановым тектологический принцип переноса всех законов на все отделы жизни, его обменные переливания крови также преследовали цель трансформации субъекта, хотя и другим способом, чем это делали авангардисты в Пролеткульте. В замкнутом процессе переливания крови не было больше никакого передатчика между изменяющимися субъектами, не предусматривалось никакого промежуточного звена, ведущего к желаемой модификации субъекта. «Конъюгация между человеческими существами известна нам до сих пор в двух формах: во-первых, половая ‹…› во-вторых, общение опыта, конъюгация переживаний, путем речи, мимики, искусства и других способов выражения восприятия. ‹…› Медицина уже успела присоединить к этим двум третью форму, пока еще односторонней и весьма частичной, но все-таки прямой физиологической конъюгации; это различные прививки органов и тканей: прививка кожи при больших обжогах, переливание крови, вливание кровяных сывороток и т. п.»[696] Если в описанных ранее фотографических, кино- или архитектурных трансформациях речь шла о формах, которые должны были с непреложностью побудить зрителя к определенным действиям, то у Богданова можно обнаружить уже только исчезновение этих форм. Вместо этого трансформация понимается буквально – как «переносящее формирование»: кровь как носитель информации напрямую переносится в тело и форматирует субъект без посредничества уровня репрезентации. В обход восприятия «новый субъект» более не трансформируется, а форматируется, разрыв между психикой и физиологией преодолевается не психофизически, а физиологически. Если авангардное искусство только «невидимо объединяло и спаивало» пролетарских субъектов «единством взаимного понимания»[697] и тем самым приводило их к социалистическому коллективизму, то ту же самую организаторскую задачу ученый решал при помощи переливания крови, и он приводил тех самых субъектов к «физиологическому коллективизму»[698]. Результатом этого физиологического коллективизма являлась совершенно новая художественная форма, в которой субъект и объект трансформации совпадали: «Она и характеризуется тем, что организаторский труд слит воедино с исполнительским»[699]. Растворившийся в кровном братстве с коллективом пролетарий не имел ни физических, ни психических недостатков, располагал твердой позицией и многосторонним превосходством и совершенно не осознавал своего положения. Для ученого здесь шла речь не об авангардистской, просвещенческой цели, преследуемой и пролетарской культурой, – цели преодоления того, что в марксистской терминологии называлось «отчуждением»: его целью было создание чего-то нового, еще неизвестного – пролетформата, в терминологии Богданова. Ученым, создателем пролетария этого особого формата, был не кто иной, как сам Богданов. Он мог стать тем самым «художественным выразителем пролетариата, организатором его сил и сознания в поэтической форме», если он «действительно и искренно проникся его стремлениями, идеалами, его способом мыслить. Радуется его радостями и страдает его страданиями, – словом, слился с ним душою»[700].

Таким образом, обменное переливание крови Богданова необходимо оценить заново на фоне воспитательных методов Пролеткульта и художественных экспериментов авангардистов – как продолжение и расширение последних: «Товарищеский обмен жизни не только в идейном, но и в физиологическом существовании…»[701] Предметом внимания Богданова в этом эксперименте было в первую очередь не медицински возможное омоложение мертвого материала, а трансформация живого материала. После того как Пролеткульт прекратил свое существование, Богданов обнаружил так называемую «советскую изношенность» – по его мнению, она была результатом полной взлетов и падений напряженной послереволюционной повседневности. Эпоха «борьбы культурных форм с ее идеологическими противоречиями, с ее мучительными недоумениями, неразрешимыми для среднего – и не только среднего человека»[702] нарушает равновесие его психики. Только это был не какой-то внезапный и не типично советский феномен, а следствие индустриализации и разделения труда. Последнее вынуждало рабочего каждый день повторять одни и те же очень простые движения: «Разве это человек? Это – машина!»[703] – восклицал Богданов в одной своей работе против тейлоризма, метод которого в полемике карикатурно характеризовал как «кто-то стремится развить до рекордной величины силу одного пальца руки». Эта физиологическая оптимизация труда, представленная в России Гастевым, должна была казаться Богданову настолько смехотворной, что он даже подробно описал влияние развития пальца одной руки на кровообращение: «Для того чтобы несколько мелких мускулов могли достигать максимального напряжения, необходим пропорционально усиленный приток крови и к ним, и к иннервирующим их нервным центрам. ‹…› Неравномерное распределение крови, как оно здесь требуется, только отчасти, в ограниченном масштабе может быть выполнено вазомоторными центрами совместно с рефлекторным аппаратом „внимания“; дальнейшая местная концентрация сил достигается только путем ускоренных и напряженных сокращений сердца, повышенной деятельности всего снабжающего аппарата в целом»[704]. И все это приводит не к чему иному, как к преждевременному старению. Последствия индустриализации, однако, не только негативны, но и ведут за собой еще новые возможности: «Бессмысленная механическая работа была передана настоящим машинам, и рабочий мог уже стать человеком»[705]. Таким образом, рабочий превращается в водителя машин, в инженера, чья работа, в первую очередь, представляет собой организационную, психическую деятельность; она уже не исполнительская и потому должна приводить к психической перегрузке рабочего: «По мере завоевания человеком природы сумма коллективного опыта возрастает до таких колоссальных размеров, что ее нельзя себе представить полностью вмещающейся в каждую отдельную психику»[706]. «Советская изношенность» выступает в разных формах и «поражает с особенной силой пожилых, ответственных работников, перегруженных трудом организаторов»[707]. Эти перегрузки давали о себе знать в различных формах: «Слабость, понижение работоспособности, порядочная атония пищеварительного аппарата ‹…› сомнамбулические приступы», кроме того, «в общем истощении, а особенно истощении нервной системы»[708], то есть одновременном нарушении физиологических и психологических функций. Богданов был совершенно уверен в том, что физиология и психика влияют друг на друга: «Кроме всего прочего, эти опыты показали, что состояние сознания тесно связано с физическим здоровьем мозга»[709]. Только поэтому он мог решиться лечить при помощи переливания крови также и психические болезни. И насколько многообещающим должен был казаться этот метод, если даже былой последователь психоанализа Арон Залкинд посылал страдающих маниями и депрессиями пациентов на переливание крови к Богданову[710].

Под давлением все больше проявляющей себя новой диктатуры Богданов, видимо, считал необходимым «поспешно»[711] трансформировать свою работу, что означает – эффективнее, чем это мог сделать психоанализ или психотехнические эксперименты авангардистов. Последние он мог даже рассматривать как факторы той самой советской изношенности, поскольку они вызывали дезорганизацию тела, возбуждая чувства шоковыми эффектами и тем самым манипулируя рефлекторной системой человека. Потому что, если эта система расстроена, двигательные реакции организма, сознательные и бессознательные, начинают массово конфликтовать друг с другом, оказываются нецелесообразны, ненормально многочисленны. Человек возбужден, он разрывается, он излишне напряжен и т. д. – все это ведет к растрате энергии и нарушает упорядоченную работу остальных органов[712]. С другой стороны, можно сказать, что художественная экспериментальная культура в русле психотехники и медицинские эксперименты Богданова обусловили друг друга: художники-авангардисты деконструировали жизнь как целое, расщепляли ее на различные составные части человеческого тела, тренировали восприятие, движение и слух отдельно друг от друга и верили при этом в возможности субъекта сознательно реорганизовать свое тело и его функции. Так, Пудовкин занимался только зрительным восприятием движущихся образов. Ладовский реконструировал влияние архитектурных пространственных форм в своей лаборатории только при помощи экспериментального изучения восприятия, без того чтобы принимать во внимание, например, звуки городского пространства. Богданов же, наоборот, понимал, что это расщепление нарушает «живую координацию», и предложил обменное переливание крови в качестве средства для реконструкции: реконструкции жизни как единства сознательных и бессознательных действий, с верой в физиологию, которая как бы автоматически может реорганизовать и гармонизировать жизнь в ее социальной, психологической и физиологической совокупности: «…больше автоматизма – меньше колебаний, организатору легче справляться со своей задачей»[713]. Если авангардное искусство пыталось изменить природу человека при помощи экспериментов с его культурой, то Богданов полагал, что он изменит его культуру при помощи экспериментирования с его физиологической природой. Основным пунктом его работы не было стремление преодолеть смерть медицинским путем, на что указывает сравнение с экспериментами Воронова по омоложению. Богданов инструментализировал эту медицинскую идею, сохранив в секрете свой провал с проектом Пролеткульта, для того чтобы, не более и не менее, создать новый социальный порядок при помощи медицины – тот самый физиологический коллективизм, который связывал науку и искусство ради «организации жизнеспособных целостных форм»[714].

Если еще раз обратиться к определению крови Богдановым, то кажется, что культура Пролеткульта занимала в обществе то же самое место, что и кровь в человеческом теле. Задача обеих состояла в трансформации жизни, в том, чтобы соединить людей либо при помощи совместного трудового опыта, либо с помощью циркуляции крови и, наконец, кровь и культура уже по определению являлись наименьшими общими элементами своего окружения: кровь как вещество, которое было у всех людей, и культура, создаваемая всеми людьми вместе, – неважно, имела ли она при этом политическую функцию в обществе или нет и подчинялась ли она правилам романтической эстетики или какой-либо другой.

При этом существовало одно, не такое уж незначительное, отличие: культурные изменения, инициированные Пролеткультом, предполагали воздействие на органы чувств извне, тогда как переливание крови переносило информацию в закрытой системе кровообращения изнутри одного тела внутрь другого. Таким образом, психотехника, как и наука о труде, играла для Богданова продуктивную роль «ошибочной экспериментальной практики». Все попытки изменить психику человека и за счет этого оказывать влияние на физические – двигательные и деятельностные – способности переутомленных рабочих – оказывались, с его точки зрения, обречены на провал – не только потому, что это были только частичные изменения, а еще и потому, что подходили к человеку, так сказать, не с той стороны: попытки Ладовского перенести городской опыт обратно в лабораторию, как и попытки Пудовкина объединить в одну сеть мозги зрителей при помощи совместного киноопыта, подходили к человеческому организму снаружи, пытаясь через визуальное восприятие воздействовать на то, в чьем изменении и улучшении они на самом деле и были заинтересованы. В конечном итоге оба эти метода перенапрягали психику, полагая, что разгружают ее. Богданов же, наоборот, нашел способ изнутри, от одной кровеносной системы к другой – игнорируя визуальное восприятие – добраться до психики через кровь. Таким образом, Ладовский и Пудовкин, с одной стороны, и Богданов – с другой, представляют две дополняющие друг друга возможности воздействия на людей: если первая воздействует на психику через визуальное восприятие, движение, нервную систему или мозг, то Богданов идет через кровеносную систему и, в первую очередь, через физиологию. В обоих случаях цель заключалась в оптимизации отношений между психической и физической, внутренней и внешней сторонами человека, между телом и обществом – только эпистемологически разным способом. Оба подхода не исключают друг друга, а как раз отражают два метода психотехники – субъективную и объективную психотехнику: изменение человеческих чувственных восприятий, с одной стороны, и его технически-организационного окружения, с другой[715]. В этом проявляются также и две различные модели понимания общества: психо- и физиоцентричная. Первая модель понимает общество как результат внешних раздражителей, а другая – как результат круговращения внутренних элементов организма; первая нуждалась в импульсах для переноса информации, а другая генерировала эту информацию благодаря постоянному движению – общество как нервное явление или как коллективная картина крови. Для создания этой картины Богданов применял опыт из физиологии растений: «Кровь является специфической тканью организма, и каждое переливание должно быть понято как животная прививка ‹…›»[716]. После обратной связи Ладовского и соединения в сеть Пудовкина прививание Богданова явилось тем научным методом, который позволял установить отношения между людьми, в принципе не имевшими между собой ничего общего. Поскольку «человек – зеркало общества»[717], то коллективно организованное общество требовало, разумеется, коллективного человека.