Необходимое для обменного переливания крови оборудование нужно было еще специально разработать, чтобы оно позволяло не только переливать кровь в одном направлении, как это уже умели делать в то время и делают по сей день, но и поддерживать уникальный процесс кругового обменного переливания[550]. Уже упоминавшаяся работа Богданова, как и его отчет о первом годе существования Института переливания крови, сообщают только, что он проводил переливание с использованием специальной колбы и раствора цитрата натрия, предотвращающего самопроизвольное свертывание крови[551]. Раствор цитрата натрия применялся прежде всего для того, чтобы сохранить кровь на несколько часов, в случае, если донор и реципиент находились в разных помещениях, а не как при прямом переливании крови, когда манипуляции над обоими участниками осуществляются одновременно и они находятся рядом друг с другом[552]. Похоже, что для обменного переливания крови невозможно было использовать разработанные для прямого переливания процедуры, поскольку это перегружало организм обоих пациентов. Но в смешении крови с цитратом натрия ученого интересовала не легкость процедуры. Как и в нескольких уже существовавших к тому моменту приборах для переливания, приспособление Богданова должно было, прежде всего, достичь максимума «скорости самого процесса и точности при его контроле»[553]. Зачем тогда нужен был ему раствор цитрата натрия, если не для непрямого переливания?

В 1921–1922 годах по заданию Леонида Красина Богданов ездил в качестве эксперта-экономиста в Лондон[554], где, скорее всего, с ведома полпреда, а может быть, даже и по его поручению изучал различные медицинские приборы. Красин два года спустя был ответственным за бальзамирование тела умершего Ленина и крайне интересовался открытиями в медицине, особенно теми, что могли послужить в целях пропаганды. Неизвестно, где конкретно в Великобритании Богданов изучал эти приборы, но судя по тому, что он часто в своих публикациях цитирует британского хирурга Джеффри Кейнса, который в это самое время много писал о технике переливания крови, можно предположить, что Богданов с ним консультировался[555]. Другим источником информации мог быть Перси Лейн Оливер, организовавший в 1920‐е годы в Лондоне станцию переливания крови и создавший там банк крови благодаря открытию свойств цитрата натрия[556]. И тот и другой предпочитали непрямое переливание крови (ил. 30). Богданов же ссылался при описании своего процесса обменного переливания на другой метод непрямого переливания с помощью цитрата, применявшийся Освальдом Робертсоном на английском фронте во время Первой мировой войны[557]. Разумеется, Богданов модифицировал метод Робертсона, изменив количество цитрата в растворе, теперь «немного лишь превосходящее наименьшее, нужное по вычислению, и в довольно слабом растворе», а также упростив конструкцию колбы, – и все это для того, чтобы ускорить передачу крови[558]. Одновременно Богданов отмежевался от методики прямого переливания крови Элекера, обещавшего значительное ускорение процесса при использовании насоса (ил. 31)[559]. Эта методика представлялась Богданову безжалостной по отношению к пациентам: донор и реципиент во время переливания были напрямую связаны друг с другом, так что любая неосторожность могла привести к попаданию воздуха в кровоток и опасному свертыванию крови. В то же время непрямое переливание таило в себе опасность загрязнения или даже полного прихода в негодность крови, которую было необходимо как можно быстрее транспортировать от донора к реципиенту в емкостях, с трудом поддающихся герметизации. Оба этих приема не удовлетворяли Богданова, и он, как кажется, стремился объединить достоинства обоих. Таким образом, главным его движущим мотивом при создании аппаратуры не были ни эффективность, ни дальнейшее развитие щадящего для пациента режима переливания. Почему оба способа переливания крови имели для него одинаковое значение?

Ил. 30. Непрямое переливание крови

Ил. 31. Расположение пациентов при прямом переливании крови по методу Элекера (Empfänger – реципиент; Spender – донор)

Ответ на этот вопрос дают нам не публикации Богданова, а черновик его статьи на французском языке «La greffe du sang» («Прививка кровью»), сохранившийся в его архиве. Этот ответ, очевидно, не предназначался для широкой публики (адресат в тексте не указан), и тем откровеннее здесь автор: «Что касается технической стороны дела, то это очень простой способ, одновременно использующий два аппарата для прямого переливания крови ‹…›. Благодаря тому что вены связаны между собой симметрично, второй аппарат может работать в противоположном направлении»[560]. Прообразом подобного процесса Богданов называет другие, не те, что указывались в прежде цитировавшихся публикациях: «Наиболее удобны для применения здесь модель англичанина Эвелинга и француза Коллена»[561]. После подробного описания обоих аппаратов и выделения их преимуществ и недостатков в отношении точности контроля и скорости переливания Богданов переходит к описанию модификаций, произведенных им с прибором Коллена, состоящим из цилиндра с поршнями и двумя трубками: «При экспериментах на людях можно полностью исключить риск попадания в кровь воздуха. Для этого достаточно проводить всю операцию под водой, за счет чего приток воздуха оказывается невозможным. Необходимо расположиться напротив обоих пациентов, и используя две ванны, чья форма позволяет удобно поместить в них противоположные руки пациентов вместе с аппаратом, связывающим соответствующие вены. Ванны должны быть наполнены водой или антисептическим соляным раствором. Такое размещение (в оригинале le dispositif. – М. Ф.) позволяет также избежать охлаждения крови, если поддерживать постоянную температуру в ванне на уровне 37 °С». Изобретательность Богданова, кажется, не имела предела, если речь шла о повышении эффективности, которая, в свою очередь, означала для него повышение контроля и ускорение процесса, а также снижение нагрузки на пациента. К этому ученого побуждало стремление увеличить число проводимых в медицинских целях переливаний крови, потому что в конечном счете его главный интерес состоял не в одностороннем донорстве. Он создал билатеральный способ обмена кровью: «Одного и того же пациента можно последовательно комбинировать с многими другими, при этом почти вся его кровь будет обновлена». Таким образом, Богданов объединил в своем методе преимущества обоих практикуемых в его время приемов переливания крови: эффективность прямого переливания и лучшую переносимость пациентами непрямого переливания. Он предполагал комбинировать своих испытуемых так, чтобы каждый по нескольку раз выступал в качестве донора и реципиента и по нескольку раз обменивался кровью с разными участниками в обоих направлениях. Но не столько повторяемость и взаимность обмена, сколько одновременность комбинирования была ключевым моментом нового приема Богданова, что следует из его следующего замечания: «Примерно такой же результат получился бы, если объединить в одну цепочку многих испытуемых, подключенных к такому же числу аппаратов для переливания крови»[562]. Только с учетом последовательного расположения пациентов, этой заявленной в названии документа прививки крови, становится понятно использование прямого переливания крови с применением цитрата натрия. При непрямом переливании подобную цепь можно было бы реализовать только условно и метафорически, тогда как ученый искал способ применить физиологически реальный обмен. Богданов использовал в лаборатории самые новые достижения экспериментальной техники своего времени, но в способе их применения – он уже опережал время. Те экспериментальные возможности, о которых говорил Богданов в своем тексте, не выводимы только из логики и уровня технического совершенства аппаратуры. Соответственно, не техническая возможность вдохновляла схему эксперимента, а, наоборот, последняя была эффектом еще неосуществимой, лишь теоретически сформулированной идеи. Отставание технической реализации теоретических разработок не является, разумеется, специфически русской проблемой: оно типично для всей истории медицины и в других странах, причем особенно в том, что касается развития методов переливания крови.

Уже некоторые ключевые моменты истории культуры, связанной с кровью, позволяют предположить, что разработки по обменному переливанию крови были связаны не только с Октябрьской революцией и с научной эйфорией, которая была поставлена ею себе на службу. Уже в анимистических культах можно обнаружить предвестников экспериментов Богданова, как, например, жертвоприношения и обряды, связанные с кровью, у майя, инков и ацтеков. Для них кровь выступала в качестве «средства достижения катарсиса для очищения от греха и освобождения от наказания»[563], а при помощи своих ритуалов они надеялись заполучить силу богов и улучшить свою телесную конституцию. Практиковавшиеся с античных времен вплоть до XIX века кровопускания можно рассматривать как применение этих ритуалов в лечебных целях. При любых физических и психических болезнях – начиная с воспаления легких и ревматизма вплоть до плохого настроения – пациенту пускали кровь. Потеря крови непосредственно связывалась с ослаблением определенных симптомов и потому должна была привести к улучшению самочувствия благодаря самостоятельному восстановлению организмом потерянного объема крови[564]. Несмотря на отсутствие медицинского подтверждения, этот народный метод лечения вошел в гуморальную медицину Гиппократа и, позднее, Галена, которая исходит из того, что самочувствие человека определяется четырьмя телесными соками – кровь, желтая желчь, черная желчь и слизь, – равновесие которых нарушается в случае болезни и должно быть восстановлено при помощи удаления части жидкости из организма[565]. К идее кровопускания, основанной на принципе удаления и замены части крови, гуморальная теория сделала одно важнейшее добавление: представление о том, что внутри тела должно царить равновесие. Эта же идея лежала и в основе обменного переливания крови Богданова.

Первое, хотя и не вполне достоверно сохраненное историей, переливание крови от человека человеку состоялось в 1492 году и должно было продлить жизнь папы Иннокентия VIII. Три десятилетних мальчика стали донорами крови для умирающего понтифика, но вместо того, чтобы помолодеть, как ожидали врачи, папа умер, а вместе с ним и все три мальчика[566]. В этом эксперименте с переливанием крови мало что осталось от евхаристии, акта символического испития крови Христовой, необходимого условия единения божественной и человеческой природы, а вследствие этого и жизни вечной[567]. Папа Иннокентий уже понимал, что для омоложения своего организма ему нужно получить не символическую кровь, а освежить свою старую «реальную» кровь такой же «реальной» молодой, и сделать это можно только «материальным» способом. Ветхозаветная библейская традиция принимала убеждение, что «душа всякого тела есть кровь его» (Лев. 17: 14), перенося тем самым в христианское мировоззрение элементы греческой мифологии, приписывавшей крови магическую силу и считавшей ее священным местом помещения самой жизни, требующим самого бережного отношения[568]. Однако открытия в анатомии вдохновляли на все новые и все более материалистические варианты интерпретации старой традиции, в которых священные качества крови теряли все свое значение и, таким образом, кровь очень скоро утратила христианскую символику и стала медицинской реальностью.

Открытие в 1628 году Уильямом Гарвеем кровообращения дало толчок целой серии экспериментов по переливанию крови. Если до этого предполагали, что кровь движется во все стороны и распределяется в организме через поры, то Гарвей доказал ее однонаправленную циркуляцию внутри замкнутой системы[569]. За этим открытием последовали как попытки переливания крови между животными, так и эксперименты с различного рода инъекциями человеку, – во время которых обнаружилось, что кровь можно не только брать, но в нее можно и вводить различные вещества вроде опиума. И тот и другой вид экспериментальной деятельности обнаружил у испытуемых не только физиологические, но и психологические последствия совершенных над ними манипуляций. Так, в 1666 году в Англии было проведено переливание крови между охотничьей и комнатной собаками, при этом у маленькой, ради того чтобы влить ей потом кровь через прямое соединение с веной охотничьей собаки, забрали столько крови, что под конец этой донорской операции собачка уже почти перестала скулить. Когда же по окончании эксперимента комнатная собачка очнулась, оказалось, что вместе с кровью она переняла у охотничьей собаки и свойственную последней манеру поведения. Подобные наблюдения, разумеется, способствовали утверждению восходящих к витализму представлений об одухотворенности различных частей тела. Что, в свою очередь, порождало вопросы: могут ли передаваться с кровью свойства характера, врожденный талант или приобретенные способности, настроения и мысли?[570]

Следующий важный шаг предпринял лейб-медик Людовика XIV Жан-Батист Дени, изучавший возможность переливания крови и передачи свойств между животными и людьми. В 1667 году он перелил кровь теленка душевнобольному Антуану Моруа в надежде, что она «по причине своей свежести и кротости животного может остудить жар и бурление в крови пациента»[571]. После двух переливаний Моруа был близок к смерти, но казалось, что он все-таки освободился от негативных симптомов: вместо обычного для него состояния ярости, агрессивности и полной неадекватности поведения он вдруг продемонстрировал никогда не свойственную ему ясность мышления и мягкость нрава. Дени провозгласил себя первооткрывателем метода переливания крови, что спровоцировало повсеместное появление его конкурентов: прежде всего, Лондонское королевское общество пыталось оспорить право считаться первооткрывателем метода переливания крови. Этот спор разрешился сам собой после того, как побитая жена Моруа вместе с ним снова объявилась у Дени и умоляла его снова провести переливание крови, поскольку ее муж утратил все приобретенные им в результате эксперимента хорошие качества. После некоторых колебаний врач сдался, но когда он в третий раз пытался перелить больному кровь ягненка, пациент умер от слабости. Противники Дени праздновали победу, и судебный иск вдовы Моруа, вменявшей врачу преступную халатность, также не заставил себя долго ждать. В суде была установлена истинная причина смерти Моруа: он был отравлен мышьяком собственной женой, а Дени был полностью невиновен. Но это не произвело впечатления на парижских медиков, продолжавших возмущаться по поводу инцидента до тех пор, пока суд не постановил, что в будущем переливание крови человеку может проводиться только с разрешения медицинского факультета. Вскоре и в Великобритании переливание крови стало возможно только при наличии официального разрешения. После двух неудачных попыток переливания крови папа римский, в конце концов, запретил эти хотя и многообещающие, но сложные эксперименты на территории почти всей Европы, что более чем на двести лет перенесло разработку переливания крови исключительно в теоретическую плоскость[572].

Только в начале XIX века исследовательская практика двинулась дальше, когда британский врач-акушер Джеймс Бланделл озаботился высокой смертностью рожениц от потери крови. В отсутствие информации о существовании групп крови большинство его переливаний оказались неудачными, но они способствовали осознанию двух важных принципов, которые не утеряли своей ценности и для Богданова: Бланделл использовал для переливания крови людям только человеческую кровь и изучал передачу самого материала, а не определенных характерных черт[573]. Понадобилось еще полных сто лет слепого экспериментирования, пока открытие в начале XX века групп крови не придало этим исследованиям систематичность и не навело Богданова на мысль, что теперь «многие мечты далекого прошлого воскресают в нашу эпоху», в особенности «мечта о жизненном эликсире». В том, что касалось радикальности опытов Богданова, его склонности к рискованным экспериментам на людях, а также широты спектра терапевтических применений, которые он предрекал для своего метода, этот дерзкий экспериментатор вовсе не представлял собой какого-то исключительного случая. Как раз наоборот, Богданов внимательно и критически изучил опыт предшествующих попыток переливания, связанных с именами папы Иннокентия VIII, Гарвея, Бланделла и Ландштейнера, – и считал себя их преемником, понимая, что у его предшественников «не было техники, необходимой для таких опытов, и не было знаний…»[574]. Таким образом, Богданов и изобретенные им приспособления, с одной стороны, принадлежали к традиции отважных медиков, которые разрабатывали методы переливания крови по собственной инициативе, а не в рамках терапевтической рутины. С другой стороны, он был в более выгодном положении, чем они, так как он уже располагал знанием и техникой. О том, что это было за знание, мы можем узнать из его описания собственной области научных интересов: Богданов рассматривал переливание крови, с одной стороны, как результат критического анализа новейших достижений медицинской науки, а с другой стороны – как практическое следствие собственных теоретических, философских штудий. Последние как раз и оказались, по-видимому, решающими для такой схемы переливания, которая не исходила из технических возможностей, а сама создавала эти возможности. Таким образом, причины появления обменного переливания крови не вытекают только из истории медицины или только из истории развития техники. Их необходимо искать за пределами лаборатории, в других дисциплинах и источниках информации.