Грейс Робинсон – модно стриженные темно-русые волосы, подоткнутые под темный берет, – протянула зажженную спичку. Артур Бэрри подался вперед, чтобы кончик длинной тонкой сигары коснулся огня. На столе перед ними валялись два кольца – наглядный материал к мастер-классу о том, как отличить подлинные драгоценности от фальшивок. Преподаватель не мог прикурить самостоятельно из-за прикованных к стулу рук.
«Полиция и газеты называют меня самым опасным преступником в Америке. Пытаются выставить убийцей, бессердечным, кровожадным человеком, где под джентльменской, в духе Бэрриморов*[43], оболочкой скрывается сам Сатана», – рассказывал он Робинсон, звезде криминального отдела «Дейли Ньюс».
«Да, я вор, признаю, но не убийца! Я бы никогда не пошел на похищение беззащитного, невинного младенца. Меня воротит, даже дурно становится, когда начинаются допросы об этом ужасе с ребенком Линдберга».
Этими словами начиналась первая часть восьмисерийного иллюстрированного газетного сериала об «авантюрной карьере» «архипреступника десятилетия», заявленного как «откровенная история жизни Артура Бэрри, принца похитителей драгоценностей», рассказанная им самим. Чтобы погромче возвестить об этом журналистском успехе, к первой статье прилагалась фотография собственноручной записки Бэрри: «Это единственный материал, который я когда-либо предоставлял для публикации». Его подпись стояла вместо имени автора, внушая мысль о том, что американский Раффлс напрямую общается с читателями «Дейли Ньюс». Первая часть появилась в воскресном выпуске 30 октября, тираж которого достиг 1,6 миллиона экземпляров. Последующие части – на одну, а то и на две полосы каждая – выходили ежедневно до следующего воскресенья.
Робинсон была одной из самых высокооплачиваемых женщин в американской журналистике. Она освещала все громкие дела двадцатых годов, включая убийство преподобного Эдварда Холла и одной из его прихожанок Элинор Миллз в Нью-Брансуике, Нью-Джерси, или суд над Рут Снайдер и ее любовником Джаддом Грэем, убившими в Квинсе мужа Снайдер. «Маленькая, изящная, хрупкого сложения, – писала коллега журналистки Ишбел Росс, – но цели она держится твердо и обладает сильным характером». В журналистику она пришла случайно – после смерти отца в 1917-м ей, первокурснице колледжа, пришлось бросить учебу и заняться поисками места. Она некоторое время поработала в газете «Омаха Би» в родной Небраске, вела дамскую рубрику в одной нью-йоркской газете, а затем, в 1922 году, перешла во вновь созданную «Дейли Ньюс» – сначала в отдел светской хроники, а потом – в криминальный. Стенографировала Грейс молниеносно, что делало ее незаменимым сотрудником, если нужно полностью записать ход судебного процесса. За спокойной сдержанностью – один коллега назвал ее «тростинкой с железной волей» – скрывались мужество и решительность. И уголовники, и политики, и знаменитости – все они недооценивали ее острое, как лезвие, мастерство интервьюера. Бутлегер Джек «Легс» Даймонд, известный тем, что в ходе перестрелок и покушений пережил больше десятка ранений, однажды пригласил Грейс к себе в отель в надежде убедить, что пестуемый прессой имидж душегуба ему не подходит. Он отослал из номера охранников и запер дверь. Но она не смутилась.
– Я не из плохих парней, – сказал он.
– Вот вы, мистер Даймонд, говорите, что не гангстер, – парировала она. – На что вы в таком случае живете?
Во время бесед с Бэрри ей было тридцать восемь и ее вскоре ожидал тур через всю Европу. Она увидит, как по улицам Берлина маршируют гитлеровские молодчики в коричневых рубашках, разыщет ушедшую в затворничество Грету Гарбо и откопает сенсацию, выяснив, что сбежавший в Италию дискредитированный мэр Нью-Йорка Джимми Уокер покидает политику. Через пару месяцев она будет освещать инаугурацию нового президента Франклина Рузвельта, когда тот заявит своему страдающему от лишений народу: «Единственное, чего мы должны бояться, – это самого страха».
Грейс была более чем под стать обходительному вору-джентльмену. Они провели несколько сеансов в кабинете полиции Ньюарка, куда его ежедневно доставляли из камеры. На встречах присутствовали с полдюжины детективов, а Бэрри сидел пристегнутый наручниками или к стулу, или к руке одного из полицейских. Он курил одну за другой, у детективов тоже изо рта постоянно торчали сигареты, а окна были наглухо закрыты – не дай бог Бэрри надумает сбежать, – и вместо воздуха в кабинете висел густой серый туман. «Из-за этого дыма, – жаловалась позднее Грейс, – я на несколько дней потеряла голос».
Она в свое время вела репортажи о краже у Ливерморов и очень удивилась, как сильно Бэрри постарел за эти пять лет. Его густые, зачесанные назад волосы подернулись сединой, лицо осунулось, черты стали грубее. «Благообразие и утонченность Бэрри были слишком переоценены», – вспоминала она десятилетия спустя. Тюрьма «не способствует красоте».
Бэрри описал свой «шедевр», дело Ливерморов, упомянув, как благородно он вернул дорогие кольца по просьбе Доротеи. Вспомнил о самом первом случае, когда он забрался в дом и украл драгоценности. Рассказал, как проникал на элитные приемы, чтобы осмотреться на виллах, которые собирался обокрасть, и как общался там с богачами и знаменитостями. Оживил в памяти побеги из Оберна и Бриджпорта, а также как в Синг-Синге был в садовниках у Чарльза Чейпина. Когда он поведал о своем увлечении астрологией – «перед важными делами я всегда сверялся со звездами», – газета тут же поместила новую рекламу своего «сериала»: «Он работал под носом у звезд. И звезды ему помогали». В качестве иллюстраций использовались фотографии из новостей, его изображения в военной форме, а также семейные снимки, где они вместе с Анной в Лейк-Ронконкоме и в Нью-Джерси.
На просьбу раскрыть секреты ремесла Бэрри описал, как он присматривался к усадьбам, выводил из строя сигнализацию и втирался в доверие к собакам. Он подчеркнул, что всегда надевал перчатки – даже когда возился с лестницей и залезал в окно. «Потому полиция и не могла так долго разгадать эту загадку, – отметила Грейс. – Он неукоснительно следовал главной заповеди домушника – не оставлять следов». В какой-то момент Бэрри прервался и сказал, что ему неловко раскрывать свои методы. «Они настолько просты, что ими легко воспользуется любой человек с мозгами. На самом деле я опасаюсь, что их прочтет какой-нибудь идиот, пойдет по моим стопам и со всеми этими изящными методами попадет в такую же, отнюдь не изящную, беду».
Поначалу Бэрри отказался обсуждать, как он веселился с принцем Уэльским. «Это будет выглядеть бахвальством», – объяснил он. Но в итоге уступил – когда Робинсон сказала, что ей и без того удалось восстановить «всю эту потрясающую историю» со слов людей, которые в 1924 году наблюдали Бэрри с принцем в манхэттенских ночных клубах. Бэрри сам удивился, насколько запросто ему удалось познакомиться с будущим королем и устроить ему развлечение. «Это лишь показывает, чего может добиться вор-джентльмен, – сказал он, – если сделает внешний вид и манеры частью профессии». Грейс освещала тот визит принца для «Дейли Ньюс» – она тогда нарядилась в вечернее платье и в поисках сенсации проникла без приглашения на один из званых вечеров на Лонг-Айленде, – и ей запомнилась та ночь, когда принц вдруг куда-то исчез до пяти утра. Куда и с кем он отправился оставалось тайной, «которая прояснилась лишь сейчас», сообщила она. «Он знакомился с Бродвеем в компании Артура Бэрри».
Грейс продолжала выпытывать подробности, и тут Бэрри сделал сногсшибательное признание: «Усадьба Джошуа Косдена – моя работа». Он рассказал, как «через окно спальни» проник на вечеринку, но отказался раскрыть детали о похищении драгоценностей Нелли Косден и леди Маунтбаттен. «Ведь мне, возможно, придется отвечать за это перед судом».
Когда Бэрри пытался уклониться от прямых ответов, Грейс шла в атаку и козыряла фактами. Она зачитала ему список его подростковых правонарушений, хоть он и настаивал, что это все – «из дел какого-то другого Бэрри». Он не захотел назвать имя сообщника-«другана», но она в своем тексте указала имя Джеймса Монахана, напомнив читателям, как Бэрри подставил напарника ради спасения Блейк.
Робинсон навела справки о его военном прошлом, о том, что Бэрри был представлен к медали за отвагу. Он рассказал, как любит Каддлса, пуделя, которого он купал за минуту до ареста и чью сломанную лапу лечил, когда собаку сбила машина, – и Грейс тогда обратилась за комментарием к заму шефа полиции Ньюарка Фрэнку Бренксу, ведь у Бэрри явно доброе сердце. «Бэрри относится к тому разряду преступников, у которых крайняя жестокость уживается с крайней сентиментальностью, – ответил тот. – Это вполне соотносится с его репутацией… он запросто может проявить нежность к беспомощной собачке и при этом без всяких угрызений совести вселять ужас в беззащитных женщин, врываясь ночью к ним в дом».
Размышляя о своих деяниях, Бэрри начал испытывать смутную тоску – сожаление чувствовалось и в его словах: «Карьера великого Бэрри уже не кажется такой крутой, когда я хочу обнять свою жену Анну, но не могу этого сделать из-за наручников», – сказал он Грейс.
Ему светило пожизненное заключение за один только побег, но все равно оставался шанс на досрочное освобождение.
«В Оберне меня ждет ад на земле. Но я все же лелею надежду, что не просижу там до конца дней, – сказал он Грейс. – И на эту надежду у меня есть право – ведь если преступника сажают в тюрьму, чтобы изолировать, пока он не докажет, что может зарабатывать на жизнь законными способами, то я уже это сделал – в течение этих бесценных трех с половиной лет на свободе после побега из Оберна».
Бэрри стал газетной сенсацией во всей Америке и за ее пределами. Намеков на связь с делом Линдберга, затмившем все прочие истории, оказалось достаточно для превращения плененного вора в криминальную звезду международного класса. «Ассошиэйтед Пресс» и прочие телеграфные агентства с умопомрачительной скоростью «слово в секунду» транслировали новости о его аресте и последовавших допросах. Он был главным героем первой полосы повсюду – от Форт-Уэрта, Техас, до Уосау, Висконсин, от Кламат-Фолс, Орегон, до Элизабеттона, городка на северо-востоке Теннесси с населением всего восемь тысяч человек, – и по ту сторону канадской границы в Виннипеге и Ванкувере. Телеграфное сообщение агентства «Рейтер» тут же подхватила в Британии ливерпульская газета. Лондонская «Дейли Телеграф» тоже без промедления сообщила: «Бэрри признается в краже, но категорически отрицает, что способен унизиться до киднеппинга». Американские экспаты, которые отправились в Париж вслед за Хемингуэем, Фицджеральдом и другими представителями «потерянного поколения», узнали о его аресте из, опять же, телеграфной новости, опубликованной в европейской версии «Нью-Йорк Геральд Трибьюн». «L’ÉTTONANTE CARRIÈRE D’ARTHUR BARRY»[44] – гласил заголовок одной французской статьи, автор которой с изумлением вкратце пересказал жизненный путь Бэрри. На страницах венской Die Stunde его назвали Gangsterführer, «главарем гангстеров», поставив в один ряд с Аль Капоне.
В полицию Ньюарка хлынули письма от людей, жаждущих автографа Бэрри. Фотографы едва успевали нажать на спуск, когда арестант позировал для постановочных снимков, на одном из которых – разлетевшемся по всем газетам – он с восхищением любуется перстнем на пальце детектива. Зачесав волосы назад, поправив пальцами усики, водрузив на нос очки в роговой оправе, Бэрри предстал перед трио операторов кинохроники, которым пожаловался, как бездарно упустил свой шанс вести законопослушную жизнь в лучах «успеха и славы», ступив «на иную дорогу», которая привела лишь к «головной и душевной боли». Демонстрируя профессиональное чувство ритма в кадре, он поставил перед камерой закованное в наручники запястье. «Пусть это послужит уроком молодежи нашей земли, – провозгласил он перед жужжащей камерой. – Преступления не окупаются».
Вполне окупаются между тем. Создатели киноролика раскошелились на семьдесят пять долларов (сегодняшние полторы тысячи) за пару минут работы. Бэрри запрашивал целых триста. «Я прирожденный актер и самый высокооплачиваемый жулик в мире, – жаловался он позднее – вероятно, в шутку, – а эти киношники дают мне какие-то гроши». Серия откровенных интервью досталась «Дейли Ньюс» тоже, скорее всего, не бесплатно. Никаких документов на этот счет нет, но можно предположить, что сумма была немаленькая, ведь речь шла о газете, которая публиковала обличающие теории и обвинения Вала О’Фаррелла, вываляв в грязи имя не только самого Бэрри, но и Анны.
Плата за эксклюзивные криминальные истории от первого лица была в век джаза обычной практикой. Джейн Гибсон, одну из ключевых свидетельниц в деле об убийстве Эдварда Холла и Элинор Миллз, подозревали в том, что она за деньги сдала прессе свой рассказ очевидца вместе с историей ее жизни. После визита приглашенных репортеров, где Джейн дала интервью и попозировала перед камерами, «она стала на пару сотен долларов богаче», по выражению «Нью-Йорк Геральд». Уголовники тоже не упускали возможности подзаработать на читательской жажде заполучить повествования из первых уст. «Публикация в прессе их “многосерийных” мемуаров, – пишет исследователь преступности той эпохи Эллен Пульсен, – давала им часть средств на гонорары адвокатам, а заодно на оплату жилья, чтобы какое-то время от него не отказываться».
Один из самых одиозных примеров сомнительной с этической точки зрения практики, получившей название «журналистика чековой книжки», связан как раз с делом Линдберга. «Нью-Йорк Джорнал», одна из флагманских газет империи Херста, оплатила услуги защитника Бруно Ричарда Гауптманна – плотника из Бронкса, немецкого эмигранта, осужденного в 1935 году за убийство сына пилота, – в обмен на эксклюзивное право взять интервью у его жены. Кое-какие деньги могли получить даже второстепенные компаньоны главных плохих парней – впрочем, и гонорары были скромными. Мэри Киндер, чей парень состоял в банде Джона Диллинджера, как-то поведала, что продала свою историю прессе за «двадцать пять долларов и пару платьев».
Это была эра бурных сенсаций. На громких историях строилась карьера журналистов. Подобные сюжеты тянули людей к радиоприемникам, завлекали их в кинотеатры с показами свежей хроники, обогащали и без того небедных медиамагнатов. А самые громкие истории – это, как и сегодня, всегда криминал. «Главный факт о криминальных новостях, – отметил журналист Сайлас Бент в книге, где разоблачил пагубную зависимость людей своей профессии от погони за сенсациями, – состоит в том, что они делают тираж». В период между 1899 и 1923 годами пространство, посвящаемое американскими газетами преступности и преступникам, по приведенным Бентом данным, выросло на целых пятьдесят восемь процентов, в то время как политические новости почти не сдвинулись с мертвой точки – рост составил лишь один процент, если мерить по дюйму колонки[45].
В «Нью-Йорк Таймс», в разделе «Письма читателей», вокруг публикаций о Бэрри и его преступлениях разгорелась целая дискуссия. Гордон Нокс Белл, возглавлявший самый старый в Америке реформаторий для несовершеннолетних преступников на нью-йоркском острове Рандалс, разгромил газету и прочие издания за «популяризацию Бэрри и вообще за рассказы о нем». Уголовники, негодовал он, относятся к «самым самодовольным и заносчивым людям на свете», которые «обожают увидеть свое имя или фото в газете». Именно пресса поощряет преступников, которых она романтизирует, и дальше нарушать закон, а юных мальчишек соблазняет «следовать их примеру, зарабатывая известность в обществе».
Другой читатель, подписавшийся инициалами «А. В.», призвал шире освещать и сами преступления, и действия полиции. «Заточение за решетку врагов общества вроде Бэрри – вдохновляющая новость, – высказался он, высмеивая мнение о том, будто криминал создает сама пресса. – Весьма сомневаюсь, что юноши восприимчивого возраста проводят много времени за чтением газет, особенно если речь о мальчишках из бедных районов, откуда и идет в основном вся наша преступность».
«Сообщения в прессе о правонарушениях, – подключился читатель из Нью-Джерси, – стимулировали бизнесменов инвестировать в разработку охранных систем, что помогло снизить число краж и ограблений». «Те из нас, у кого есть что красть, – скорняки, ювелиры, банки и т. д., – теперь предупреждены, – отметил некто Джон Т. Квигли. – Мы можем поблагодарить газеты за то, что уберегли нас от потерь».
Редакторы и журналисты давали читателям то, чего те хотели. Чем глубже становилась Депрессия, тем сильнее люди стремились уйти от реальности, и это создавало дополнительный аппетит к криминальным новостям. «Сам-то мир неплохо устроился, – произносил в 1932 году юморист Уилл Роджерс, сделав фирменное каменное лицо, – стои́т себе в сторонке под боком у каждого, а у каждого – нет работы, он ничего не покупает и понятия не имеет, что день грядущий ему готовит». Но любой, кто мог наскрести хотя бы пару пятаков или даже десятицентовиков, зачастую тратил их на газеты – почитать про подвиги умных, сказочных воров, которые сумели схлестнуться с системой и ободрать богачей.
«В начале тридцатых в стране возник новый тип преступности, – отмечал Лью Лаудербак, летописец нового поколения “врагов общества”. – Вместо коней у них машины, вместо кольтов 44-го калибра – томпсоны. Просто новая упаковка старинной американской истории бандита с дикого Запада».
Именно в 1932-м Бонни Паркер и Клайд Бэрроу устроили свой печально известный марафон грабежей и убийств в Техасе и полудюжине других штатов. Красавчик Флойд, который хвалился тем, что «грабит только богачей», вовсю совершал налеты на банки по всей Оклахоме. Джона Диллинджера вот-вот освободят из индианской тюрьмы, и он соберет банду, с которой навестит больше десятка банков. Все они превратятся в народных героев, их имена будут известны каждому ребенку, несмотря на оставляемые ими горы трупов. «Надо понимать, что банки, – замечал Лаудербак, – не относились к числу самых популярных в стране организаций».
Бэрри сильно отличался от отчаянных, безжалостных бандитов «грязных тридцатых». Он принадлежал к совсем иной породе, был реликтом эпохи шика и неумеренности, которая в те времена уже воспринималась как средневековье. Он крал, прибегая к хитрости, а не к пистолету. Его оружием были ум и шарм. «Полагаю, мне сильно помог тот факт, что я не выгляжу как гангстер, – сказал он Грейс Робинсон. – Хорошие манеры внушают доверие в любом бизнесе», – добавил он, делаясь похожим больше на последователя гуру саморазвития Дейла Карнеги, чем на уголовника.
Он всячески сторонился насилия – по крайней мере, если не считать того дня, когда под градом пуль бежал из Оберна. Но его жертвами – как и в случае с упомянутыми «врагами общества» – никогда не становились люди, стоящие в очереди за хлебом, живущие в трущобах, потерявшие все – работу, дом, бизнес, ферму, даже надежду.
Одна из газет Нью-Джерси назвала его «современным Робин Гудом», хоть он и не раздавал свой навар беднякам. «Я обкрадывал только богачей». Он очень хотел, чтобы все об этом помнили. «Если у женщины на шее ожерелье за семьсот пятьдесят тысяч, она не думает, где раздобыть обед».