Колонна из шести набитых полицейскими автомобилей выехала из манхэттенского конца тоннеля Холланда и поползла в направлении Мидтауна. Впереди команда нью-йоркских копов на мотоциклах расчищала путь через дневные субботние пробки к Гранд Сентрал. Серое ноябрьское небо усугубляло давящую атмосферу тревоги, ведь главным грузом этих машин был пассажир с билетом в один конец до округа Кейюга, где располагалась тюрьма Оберн.
Как только Артура Бэрри исключили из списка подозреваемых по делу Линдберга, начальник Оберна Джозеф Брофи подсуетился, дабы вернуть его в число своих подопечных – согласно ордеру об экстрадиции из Нью-Джерси, подписанному губернатором штата Нью-Йорк Франклином Рузвельтом, который вот-вот станет тридцать вторым президентом Соединенных Штатов. 5 ноября Бэрри надел свой темный костюм в узкую полоску, повязал под воротник белой рубашки галстук, заткнул в нагрудный карман носовой платок и водрузил на голову кепку-восьмиклинку. Чаплинские усы он сбрил за ненадобностью, а вот очки оставил – в них он больше походил на ученого мужа, чем на виртуозного вора. Перед отъездом из Ньюарка ему позволили коротко попрощаться с Анной.
– Мужайся, – сказал он ей.
Его пристегнули наручниками к двум охранникам из Оберна. Из-за кандалов он еле передвигал ноги. К нему в машину уселись четверо ньюаркских детективов, а в остальные машины набились вооруженные полицейские. На всех углах и у входа в вокзал стояли патрульные. Первыми в вагон вошли Бэрри и его конвоиры.
Устроившись в личном вагоне с сидящим рядом охранником, он откинулся назад и задрал ноги, выставив напоказ кандалы. Камера щелкнула, и уже на следующий день фотография появилась в «Дейли Ньюс» под заголовком «Принц Артур отъезжает в свой железный дворец». Сопровождавший его репортер считал, сколько сигар (две) и пачек сигарет (три) выкурит Бэрри за всю поездку.
В Олбани арестант с его свитой пересели в другой поезд, а в Сиракьюсе уже поджидал Брофи, дабы сопровождать Бэрри до Оберна. Проходя через главные ворота под стеной, с которой он спрыгнул три с половиной года назад, Бэрри – по словам репортера – шел, не поднимая глаз.
Со времен бунтов 1929 года Оберн сильно изменился. На месте старых зданий уже стояли новые, а вместо ветхих жилых блоков и мастерских возводились более современные. Модернизация Оберна проводилась по рекомендациям комиссии, созданной губернатором Рузвельтом для расследования мятежа. Охранников стало больше, заключенных – меньше, а площадь камер увеличилась. Арсенал, который Бэрри с подельниками взяли с такой легкостью, стал неприступным благодаря продвинутым средствам защиты. Арестанты теперь сражались в баскетбол и шашки в аккуратном дворе для прогулок, который раньше походил на поле боя, размеченное для битв с гостевыми бейсбольными командами, и играли в гольф на миниатюрном поле с тринадцатью лунками. Даже качество пищи улучшилось – на тарелках в столовой нередко стали появляться свежие овощи и фрукты.
Бэрри присвоили старый номер – 43077, а разместили его в новостройке на сто девяносто одиночных камер. Его помещение было куда крупнее и комфортабельнее, чем то, из которого он сбежал, – у него теперь имелись туалет, раковина, стол, стул, кровать. «Ему больше не приходилось жить с ненавистным “ведром”», – отметила «Сиракьюс Геральд» на случай, если Бэрри, мало ли, понадобится лишний повод быть довольным жизнью.
Анне разрешили навестить его лишь через три недели. Меры безопасности были куда строже, чем до мятежа, – чтобы ни в коем случае ни наркотиков, ни оружия. Они сидели, разделенные металлической решеткой, в полутора метрах друг от друга и под зорким глазом охранника. «Просто поразительно, насколько хорошо он выглядел», – вспоминала Анна. На смену потрепанной робе, которую он носил до побега, пришла серая, военного образца форма с нательной фуфайкой и кепкой. «И атмосфера перестала быть депрессивной», – с радостью констатировала она. «Артур не производил впечатление сломленного духом».
Изменился и подход к заключенным, к их классификации. В докладе рузвельтовской комиссии главной целью тюрьмы теперь значилась индивидуальная подготовка арестанта к освобождению в соответствии с его нуждами и способностями – «для каждого квадратного колышка своя квадратная лунка». Бэрри прошел через целую серию собеседований и тестов, чьи результаты администрация использует, чтобы определить, на какую работу его поставить, какие ему потребуются образовательные и коррекционные программы.
На опросе у медиков он рассказал о пулевых и шрапнельных ранениях, а также о том, что в 1920 году, сразу после увольнения из армии, подхватил гонорею. У психиатров и социологов снова соврал о возрасте – сказал, что ему сорок два, хотя ему оставался месяц до тридцатишестилетия. Поведал, что провел вустерское детство, якшаясь с «нежелательными типами». И в очередной раз признался в краже у Ливерморов, описав все подробности планирования и реализации своего самого известного дела.
Также Бэрри побеседовал с местным католическим капелланом, которому сообщил, что не посещал церковную службу последние лет двадцать. Тюремный чиновник, которому предстояло определить его место работы, ограничил свое резюме коротким предложением: «Утверждает, что никогда не зарабатывал на жизнь трудом».
На тот момент Бэрри оставался в изоляторе, в тюрьме внутри тюрьмы, где люди большую часть дня проводили взаперти отдельно от других заключенных. Эту форму содержания применяли для наиболее опасных арестантов, склонных к насилию. «Худший из обернской коллекции плохих» – так назвали его в «Буффало Ньюс», поставив Бэрри в один ряд с теми, кто склонен бросаться на людей, не подчиняется тюремному распорядку или имеет репутацию смутьяна. Кроме того, в одиночные камеры сажали гангстеров, которые могли попытаться наладить связи с товарищами по банде, и арестантов, нуждающихся в защите из-за своих показаний.
В прессе появились сообщения, что жизнь Бэрри может быть в опасности: те, кто понес наказание за июльский бунт 1929 года, негодовали – он, мол, учинил хаос и сбежал, – и теперь жаждали мести. «Бэрри попросту воспользовался ими», – утверждала «Дейли Ньюс». А ведь в то время он был одним из них. Обернская администрация пребывала в убеждении, что он затеял мятеж ради своего побега. В его «синей карточке», где содержится фото в профиль и анфас, а также данные о дисциплинарных нарушениях, значилось, что он «напал с огнестрельным оружием на сотрудника и инициировал бунт». Вынести окончательное решение о его виновности по этому пункту предстояло суду округа Кейюга.
Пока Бэрри был в бегах, ему вменялось подстрекательство к спланированному бунту, который обернулся жертвами. А местная пресса его и без того уже успела окрестить «предводителем» и «мозгом» мятежа. Анна всячески защищала мужа. «Он абсолютно невиновен, – заявляла она на страницах “Дейли Ньюс”. – То, что он сбежал во время бунта, отнюдь не доказывает причастности к его организации». «Если суд будет правым, – говорила она репортеру из “Сиракьюс Геральд”, – Артура непременно оправдают».
Наедине со своими мыслями Бэрри не надеялся на мягкий приговор. Присяжные вполне могли стать на сторону друзей охранников, тюремных служащих или снабжавших учреждение бизнесменов. Кроме того, слушание назначили на 12 декабря, следующий день после третьей годовщины второго мятежа, в ходе которого погибли восемь арестантов и охранник. Как отметила одна из газет, все эти факты могли пробудить воспоминания о том, как люди, «словно с цепи сорвавшись, бежали с ружьями, ножами, факелами». Опасаясь, что в окружном суде Кейюги суд не будет справедливым, Бэрри подал заявление о смене юрисдикции, но его просьбу отклонили. «Вердикт будет основан на местном отношении, – сказал он Анне, когда дата суда уже близилась, – но чем бы это ни закончилось, приговор не сможет отменить счастье, которое я испытывал в течение последних трех лет».
Ему назначили защитника, адвоката по имени Макс Голдман. Одновременно с Бэрри судили его товарища по побегу Джорджа Смолла, который по-прежнему передвигался на костылях после перестрелки с полицией в Бруклине, где чуть не погиб. Смолл решил обойтись без адвоката. Охранники ежедневно проделывали с ними путь в полмили – доставляли их от одиночных камер в здание суда, внушительную цитадель из серого камня с устремленными ввысь колоннами в античном стиле – дом, где вот уже почти век вершилось правосудие. Охрана была мощной. Патрульные стояли у каждой двери. В зал заседаний можно было попасть только с пропуском, выписанным шерифом или районным прокурором. Первые несколько дней подсудимые допускались лишь в тюремных робах, но потом стали приходить в костюмах – после того, как начальник тюрьмы удовлетворил соответствующее заявление Бэрри.
Подбор присяжных занял почти три дня. Призвали почти сотню мужчин – женщинам в штате Нью-Йорк позволят быть присяжными лишь через пять лет, – и из этой сотни Смолл с Голдманом отбраковали почти всех. По мере усугубления Депрессии увеличивались шансы на то, что в присяжные попадут безработные.
– Как продвигается ваш бизнес, пока вы тут сидите передо мной? – спросил Смолл одного из кандидатов.
– Нет у меня никакого бизнеса, – ответил тот, и по судебному залу прокатился смешок.
Бэрри делал пометки, и, поскольку отбор затянулся, Анне позволили сидеть за одним столом с ним и адвокатом Голдманом, принимая участие в этом процессе, – ведь женщина, как выразился один из репортеров, «всегда наделена интуицией». В итоге в состав присяжных вошли в основном мужчины из сельской местности, едва ли как-то связанные с Оберном – восемь фермеров, парикмахер, сапожник и два механика.
Смолл обратил суд в цирк. Балансируя на костылях, он забрасывал вопросами свидетелей, цитировал Шекспира и законы физики. Высмеивал окружного прокурора Теодора Коберна, призывая его «быть внимательнее к свидетельствам». Вступал в перепалку с судьей Кеннардом Андервудом, отчитывая того, как ребенка: «Ведь вас, Ваша Честь, там не было, откуда же вам понять?» Стоило судье попытаться обуздать словоохотливого подсудимого, тот сразу заявлял о нарушении процессуальных норм. Голдман был доволен – фиглярство Смолла позволяло ему сидеть спокойно и не привлекать особого внимания к Бэрри.
Настала пора выступать охранникам. Мерль Осборн показал, что именно Смолл брызнул ему в лицо нашатырным спиртом и ударил его, когда арестанты вторглись в караульную. Милтон Ритер – тот самый, который выбросил ключи за стену, предотвратив тем самым массовый побег, – указал, что именно Смолл, а не Бэрри, схватил его и использовал в качестве живого щита. Другой охранник, Роберт Тинкнелл, под присягой показал, что во время побега стрелял в него Бэрри. Но Голдман свел все его показания на нет, учинив трехчасовой перекрестный допрос, в ходе которого выяснилось, что Тинкнелл признал в Бэрри напавшего на него человека лишь по фото, которое увидел уже после бунта. Он сознался, что на первом суде окружной прокурор показывал ему заметки под предлогом освежить ему память. Голдман спросил Тинкнелла, не произносил ли тот однажды фразу: «Я ненавижу всех арестантов, от них никакой пользы»? Охранник сказал, что, мол, нет, не произносил, но эти слова остались в сознании присяжных. Самое убойное свидетельство против Смолла прозвучало в показаниях охранника Эдвина Уолтера, который заявил, что видел, как тот размахивает пистолетом-пулеметом, выкрикивая: «Вперед, ребята! Теперь у нас есть шанс!»
Суд тянулся неделю с лишним. В заключительной речи Смолл назвал доводы обвинения «некомпетентными, неуместными и не затрагивающими сути дела» и был совершенно прав, поскольку речь шла о бунте, а не о побеге. Голдман же вторил Франклину Рузвельту, который в своих предвыборных речах обещал помочь оказавшемуся в бедственном положении «забытому американцу на дне экономической пирамиды», и убеждал присяжных не взваливать на Бэрри очередной тюремный срок, делая из него «того самого забытого американца». Он особо указал на Анну, призвав судей подумать об «этой маленькой женщине, которая сидит здесь, в зале суда, и которая будет его ждать».
Утром 23 декабря, обращаясь с напутствием к присяжным, судья Андервуд сказал: «Я сделал все возможное, чтобы суд был правым». Он призвал их не выказывать излишнее сочувствие инвалиду Смоллу или преданной супруге Бэрри и вынести приговор «исключительно на основании здравого смысла». Несмотря на закон, позволявший суду не давать обвиняемым слова перед присяжными в свою защиту, судья им такое право предоставил. «Думаю, вы должны принять во внимание как то, что обвиняемый Артур Бэрри в момент мятежа пребывал в другой части тюрьмы, так и то, что он не смог точно указать, где именно находился».
В какой-то момент присяжные вернулись в зал заседаний из-за того, что председатель указал на противоречия в свидетельских показаниях охранников, а потом вновь удалились и просовещались до утра. В канун Рождества, около шести, за час до восхода, они снова вошли в зал с осоловелыми от бессонной ночи глазами. Анна с белым, словно мел, лицом, тоже не спала и в ожидании вердикта просидела в зале все это время, вцепившись в ручки кресла.
Невиновны.
Анна и Артур обменялись улыбками, он слегка кивнул, а она послала ему воздушный поцелуй. В зале послышались одобрительные возгласы. Кто-то пожал Анне руки. «Эти два слова, – вспоминала она позднее, – означали отмену пожизненного срока и надежду на условно-досрочное освобождение».
Судья был поражен. Он набросился на присяжных, заявив дрожащим голосом, что «выше ошибки не бывает». Ведь окружной прокурор представил «ясную, всем понятную картину», где «эти двое обвиняемых явно присутствовали и, вне всякого сомнения, были вооружены, – рычал он. – Я не стану завидовать ни единой минуте свободы, которую вы своим решением даровали Артуру Бэрри и инвалиду Смоллу. Но я завидую этим двум людям, получившим право на милосердие и правосудие, как все граждане штата Нью-Йорк.
Охранники повели Бэрри и Смолла из зала, но Артур смог на пару мгновений вывернуться из их кольца, чтобы обратиться к присяжным, получившим выговор от судьи:
– По мне – так вердикт ОК. Вы выполнили свой долг.
«Нью-Йорк Таймс» разделила гнев судьи, возмущенно назвав приговор «надругательством над правосудием». Комиссар полиции Нью-Йорка Эдвард Малруни возложил всю вину на таблоиды и новостные кинохроники, «восхвалявшие» делишки уголовников вроде Бэрри. «За что тут винить присяжного? – заявил он в своей речи, несколько дней спустя. – Ведь во вторник он читает о “герое”, а в среду должен вынести обвинительный вердикт».
Анне дали возможность встретиться с мужем. «Мы были так счастливы, что едва могли говорить», – сказала она. Оправдание Артура – «лучший рождественский подарок на свете».
Однако радоваться было рано. Ведь Бэрри по-прежнему считался обвиняемым в побеге из тюрьмы и в феврале 1933 года сам признал свою вину. «С того момента, как он совершил побег, и вплоть до задержания, – доказывал его защитник, – Бэрри вел жизнь добропорядочного гражданина, невзирая на сложнейшие экономические условия». Судья Андервуд проигнорировал просьбу о снисхождении, он назначил максимальный по этой статье срок и добавил еще семь лет заключения к действующему приговору.
Обернский чиновник внес карандашом поправки в тюремную карточку Бэрри. Если его не выпустят досрочно, полный срок составит почти три десятка лет – до 19 сентября 1962 года. Ему останется два месяца до шестидесятишестилетия. Анне будет семьдесят три.