Пронзив темноту светом фар, машина остановилась у фермерского дома. Бэрри догадался, что это племянник Отто Ройтера Джон Кениг со своей подругой, которые поехали прокатиться вечерком. Он вышел поздороваться и забрался к ним в машину. Пронизывающий северный ветер принес с собой мороз, предвещая надвигающееся ненастье. Было первое марта, до полуночи оставалось около часа, полумесяц выглянет из-за горизонта только ближе к восходу. «Идеальные условия, – подумал, наверное, Бэрри, – для ночных воришек».
В машине играло радио, но в начале двенадцатого музыка вдруг прервалась, и диктор объявил об экстренном сообщении «Ассошиэйтед Пресс»: Чарльза Августа Линдберга-младшего, двадцатимесячного сына знаменитого летчика, пересекшего Атлантику, и дочери дипломата Анны Морроу Линдберг, этим вечером похитили из их усадьбы в Хопуэлле, Нью-Джерси, в пятидесяти милях от Андовера.
«Мы были ошарашены», – вспоминал Бэрри. Кто-то из сидящих в машине воскликнул, что похитителя, кем бы тот ни оказался, нужно «поймать и вздернуть на ближайшем дереве».
Утром Бэрри достал из почтового ящика у дороги свою ежедневную порцию газет. «Сын Линдберга похищен из дома», – гласил заголовок в «Нью-Йорк Таймс». «Пропал прямо из колыбели, ведутся масштабные поиски». «Дейли Ньюс» напечатала фото мальчика на всю полосу с огромным, словно орущим в полный голос заголовком: «Ребенок Линди похищен».
Ройтер, видимо, уже спал, когда приехал племянник, и еще не успел узнать эту ужасную новость.
Бэрри схватил одну из газет и, выставив ее заголовком вперед, бросился к хозяину фермы:
– Кто-то похитил у Линдберга сына!
Похищение сразу объявили «преступлением века», хотя прошла только треть столетия – миру еще предстояло увидеть длинный список жутких, сенсационных преступлений. С самого первого момента дело Линдберга приковало к себе беспрецедентное внимание всего мира. Линдберг был самым прославленным и почитаемым человеком на планете. Его дерзкий одиночный бросок через Атлантику в мае 1927 года стал поворотным пунктом в истории авиации и превратил молодого пилота почтовой службы и развлекательных полетов в кумира Америки. Около 350 миллионов человек на всей планете с газетой в руках или у радиоприемника следили за долгим, полным опасностей перелетом в Париж. Скромный, целеустремленный парень, покоривший океан и небо, стал, по мнению журнала «Тайм», «национальным героем номер один». В прессе Линдберга по-простецки называли «Линди», но было у него и другое имя – Одинокий Орел. И когда в 1930 году у них с женой родился сын, его тезка, голубоглазого мальчика с золотыми кудрями стали звать Орленком. Объявив его «самым знаменитым ребенком на свете», «Дейли Ньюс» не преувеличивала.
Буквально через пару часов после похищения – Бэрри на тот момент еще не успел сообщить новость Ройтеру – целая армия полицейских, патрульных и волонтеров принялась за поиски ребенка и его похитителя. К ней примкнули служащие береговой охраны с федералами, и их совместные действия, развернувшиеся от Бостона до Балтимора, превратились, как отметил «Тайм», в саму масштабную «со времен выстрела Бута в Линкольна» поисковую операцию. Образ беспомощного младенца, похищенного студеной зимней ночью, оказавшегося во власти человека, которому хватило жестокости и бездушия, чтобы спланировать и осуществить это чудовищное преступление, был кошмаром любого родителя.
Линдберги – состоятельная и привилегированная звездная пара – жили в новом просторном особняке с целой бригадой слуг. Но это все не имело значения – даже для миллионов американцев, отчаянно пытавшихся найти работу или стоящих в очередях за бесплатным супом. Аль Капоне, который сидел в Чикаго за уклонение от налогов, предложил свое содействие в поисках ребенка. «В жизни ничего возмутительнее не слышал!» – воскликнул безжалостный гангстер, внесший в свое время посильный вклад в перечень возмутительных преступлений.
К полудню четыре сотни репортеров и фотографов собрались у дома Линдбергов, в десяти милях к северу от столицы Нью-Джерси, Трентона, в надежде наткнуться на сенсацию или хотя бы мельком увидеть убитую горем семью. Но даже самые циничные обитатели редакций утратили свою ледяную отстраненность. «Это была одна из тех историй, – отметила Ишбел Росс из “Нью-Йорк Трибьюн”, – что пробивают даже самую толстую кожу». Казалось, вся Америка молится за возвращение ребенка живым и невредимым. «Вся огромная нация, более ста двадцати миллионов человек, – писала “Нью-Йорк Таймс”, – не могла думать больше ни о чем».
Оставленные похитителем улики были немногочисленны. Он бросил у дома самодельную шестиметровую стремянку, она состояла из трех секций и легко разбиралась, чтобы поместиться в машину. Ее длины как раз хватало, чтобы добраться до детской на втором этаже, но одна из боковых стоек была сломана. На земле нашли двадцатисантиметровую стамеску – вероятно, ее захватили на случай, если окно придется взламывать. Характер следов на красной глине указывал на то, что обувь обернули либо надетым сверху носком, либо куском ткани – видимо, чтобы приглушить шаги по комнате. Тем вечером дул сильный ветер, и его завывания и без того погасили бы звуки из детской – даже Вагуш, черный терьер Линдбергов, не услышал незваного гостя. Рядом с этими следами были и другие, поменьше – вероятно, их оставила женщина с более грациозной походкой, – и обе пары следов вели к главной дороге, где, видимо, поджидала машина, готовая быстро тронуться с места. На батарее отопления под одним из окон детской нашли записку с требованием пятидесяти тысяч долларов и заверением со слегка немецким акцентом, что «ребенок в gut[42] руках». В конце записки были нарисованы два пересекающиеся круга, и этот символ похититель будет ставить на последующих записках как доказательство подлинности.
Это похищение было самым громким из череды подобных преступлений, совершенных в Америке в начале тридцатых. «Волна похищений людей захлестнула нацию», – предупреждал заголовок статьи, опубликованной после пропажи Линдберга-младшего. Шеф полиции Сент-Луиса Джозеф Герк, который вел статистику похищений за выкуп, насчитал в 1931 году 208 случаев, и он утверждал, что это лишь верхушка айсберга и что, по его оценке, реальное число в десятки раз больше, поскольку люди далеко не всегда обращаются в полицию. «Во время Депрессии похищений совершалось столько, – позднее напишет в своей книге исследователь Дэвид Стаут, – что о менее сенсационных случаях газеты сообщали мелким шрифтом – как о сделках по недвижимости или переходе бейсболистов из одной команды в другую».
За этой эпидемией стояла организованная преступность. Экономический шок от Депрессии плохо сказался на бизнесе гангстеров, контролировавших поставки спиртного, игорные заведения и проституцию, а замаячившая вдали отмена сухого закона – она состоится в 1933 году – грозила еще сильнее снизить их доходы. Так называемый рэкет на выкупе представлялся привлекательной альтернативой. Зародившаяся «много веков назад» разновидность криминала «организуется сегодня в беспрецедентных масштабах и с неслыханной доселе жестокостью и наглостью», писала «Нью-Йорк Таймс». Вашингтонские законодатели в ускоренном режиме приняли закон, согласно которому похищение людей – если похищенный вывозится за пределы штата – теперь считалось федеральным преступлением, караемым смертной казнью.
Тем временем авторы редакторских колонок и передовиц, не жалея сил, старались оседлать волну общественного гнева. Нью-йоркская «Ивнинг Джорнал» решительно осудила «чудовищное, позорное преступление», а «Ивнинг Пост» предсказала, что если с ребенком будут дурно обращаться или причинят ему вред, то «этих зверей» «американский народ разорвет на куски». «Даже убить человека, – отмечала “Бруклин Дейли Игл”, – не так подло, как украсть у отца с матерью их беззащитное дитя». Вашингтонская «Ивнинг Стар» выражала надежду, что негодование по поводу похищения ребенка Линдбергов разожжет широкий «протест против бесчеловечного господства бандитов».
Издаваемая медиаимперией Херста «Дейли Миррор», которая открыто признавала, что ее материалы состоят «на девяносто процентов из развлечений и на десять – из новостей», назвала это трусливое преступление ни много ни мало «окончательным вызовом американской цивилизации». А ее конкурентка на рынке желтой прессы «Дейли Ньюс», которая по-прежнему выходила самым большим в стране тиражом, прокляла отморозков, делающих своей добычей «законопослушное общество» и подбирающих себе жертв «по их богатству, известности и социальному положению». И оба таблоида готовы были назвать двух возможных виновников.
«Раффлса с подругой подозревают в киднеппинге», – вопил заголовок в «Дейли Миррор» вскоре после похищения ребенка. «В эту головоломку включены имена Артура Бэрри (“Раффлса”), приснопамятного “вора с лестницей”, и его подруги Анны Блейк, – писала газета. – Этот вор-призрак…, убеждена армия детективов, работающих над делом Линдберга, именно тот, кто способен разработать столь дерзкий план и успешно его реализовать». По словам анонимного источника газеты в полиции, похищение сына Линдберга имеет «все признаки работы Бэрри».
3 марта, когда с момента похищения еще двух дней не прошло, похожие утверждения опубликовала «Дейли Ньюс». «Ветераны сыска», написала она, считают, что преступление было «совершено с использованием фирменных приемов этого похитителя элитных драгоценностей». Детективы в Ньюарке, сообщила газета, заняты поисками Бэрри, «самого прожженного из разгуливающих на воле преступников», и Блейк, «его пухленькой подруги». В Оберн отправили запрос с просьбой предоставить образец почерка Бэрри, чтобы сравнить с запиской о выкупе.
На первый взгляд, параллели между кражами Бэрри и делом Линдберга действительно просматривались. Похититель – как и Бэрри в золотую пору своей охоты за драгоценностями – добрался до второго этажа с помощью стремянки, незаметно и беззвучно влез в комнату и выбрался из нее. Он тоже работал в перчатках, и в итоге единственный найденный полицией отпечаток – не поддающееся опознанию пятно на конверте с запиской. Однако обе газеты вместе с их источниками в полиции игнорировали вопиющую нестыковку: Бэрри крал драгоценности, а не детей. К тому же не было никаких улик, кроме сходства методов и вороха умозрительных догадок, которые позволили бы говорить о его причастности к преступлению. Не говоря уже о доказательствах того, что нога Бэрри хоть раз ступала на территорию усадьбы Линдбергов.
Анна чувствовала себя оскорбленной. Утверждения таблоидов и полицейские комментарии, вспоминала она, ее «едва не убили».
Но это еще были цветочки. 5 марта «Дейли Ньюс» стала публиковать колонку приглашенного эксперта, над которой стояла подпись «первоклассного ловца преступников» и «бывшего аса сыска» Вала О’Фаррелла. Частного детектива, который в 1927 году помог отправить Бэрри за решетку, пригласили, чтобы он писал обзоры по найденным уликам и представлял свое видение похищения и подозреваемых. Это преступление – сообщил он в первой колонке, – скорее всего, дело рук «искусных, педантичных профессионалов», которым помогал кто-то из прислуги – некто, вступивший в сговор с похитителями и даже, возможно, передавший ребенка через окно. Прежде чем прийти за ребенком, преступники наверняка наблюдали за домом неделями, если не месяцами. Экономический кризис, также отмечал О’Фаррелл, не обошел стороной «работников второго этажа» и прочих воров, им стало труднее находить чем поживиться. Киднеппинг стал привлекательной альтернативой. «Жизнь нынче дороже камушков, – рассудили они, по мнению О’Фаррелла. – Займусь-ка я лучше живыми ценностями».
Анна вынула газету из ящика в день выхода и, читая, не верила глазам: «Тип преступника, идеально подходящий для дела Линдберга, – полагал О’Фаррелл, – это Артур Бэрри и его сообщница Анна Блейк». Он похвалился своим участием в их задержании в Лейк-Ронконкоме и напомнил следователям, что изъятые у Бэрри драгоценности были украдены в Рамсоне, Нью-Джерси, всего в пятидесяти милях от усадьбы Линдбергов. Блейк, добавил он, вполне могла играть одну из ключевых ролей. Мужчина и женщина с украденным ребенком запросто «могут выдавать себя за счастливую семью», и к тому же «уголовникам – как и любым другим мужчинам – не по душе идея долго нянчиться с младенцем, а вот Анна Блейк в эту роль вписывалась идеально». Рядом с колонкой поставили фотографию Бэрри, а также иллюстрацию похищения в четырех картинках типа комиксов, где изображался бегущий от дома мужчина с ребенком на руках, за которым бежит женщина. О’Фаррелл даже обвинил «эту Блейк» – как он называл Анну – в том, что она протащила оружие в Оберн, дабы помочь Бэрри бежать. Его источники – заметил он – подтвердили, что после побега «она снова сошлась с этим отпетым беглецом».
Анна была ошарашена. «Мне сделалось дурно», – вспоминала она. Анна отправилась в редакцию «Дейли Ньюс» на седьмом этаже новенькой башни в стиле ар-деко на Восточной 42-й. «Артур Бэрри, может, и совершил массу преступлений, он, может, и вор, – твердила она репортеру, которому поручили ее выслушать, – но он не из тех, кто станет заниматься такими бесчеловечными делами».
Газета встала на сторону своего звездного сыщика. Комментарии Анны опубликовали на следующий день – рядом с очередной колонкой от О’Фаррелла, где тот со своими обвинениями набросился на пару с удвоенной силой. «Я все больше утверждаюсь в мысли, что либо Артур Бэрри, либо какой-то другой умный и дерзкий преступник того же типа придумал этот план, а потом вынес сына Линдберга из детской и спустил его по лестнице на лужайку». Однако доказательства, которыми он оперировал, были косвенными и слабыми. Та ночь, например, выдалась безлунной, а Бэрри как раз старался подгадывать свои кражи под новолуние. Бэрри забирался на второй этаж с помощью приставных лестниц (при этом О’Фаррелл забыл упомянуть, что Бэрри не носил с собой стремянок, а предпочитал пользоваться или найденными на месте, или позаимствованными в соседней усадьбе). Бэрри слегка прихрамывал, а, судя по следам, похититель – утверждал О’Фаррелл, – тоже переносил больше веса на одну ногу. Молчание терьера опять же указывает на «нашего старого знакомого Бэрри», который тоже совершил множество краж, не потревожив сторожевых собак, «умудряясь добиваться дружелюбия животных». И снова раздумья О’Фаррелла сопровождала фотография Бэрри.
Пресса подвергала Бэрри суду и обвиняла его в преступлении, которое привело в ярость всю страну. Его фото вернулось на страницы самой читаемой газеты, а это повышало риск быть узнанным Отто Ройтером или еще кем-нибудь из знакомых в окрестностях Андовера.
Муки Линдбергов растянулись на недели. Полиция по всей стране задерживала подозреваемых, допрашивала и отпускала. Один человек, возвращавшийся в Трентон из отпуска на западе Штатов, жаловался, что из-за номеров Нью-Джерси его машину остановили больше сотни раз. «Полиция не отметала даже самые фантастические версии», – отметила «Нью-Йорк Таймс».
Доктор Джон Ф. Кондон, директор школы на пенсии, решил стать посредником и действовать через объявления в его районной газете «Бронкс Хоум Ньюс», посылая таким образом похитителю сообщения под псевдонимом «Джефси» – гибрид от его инициалов «Джей Эф Си». Откликнулся человек, назвавшийся Джоном, он назначил Кондону встречу в парке, чтобы обсудить обмен ребенка на деньги. Он утверждал, что действует по поручению похитителя, но полицейские вместе с Кондоном полагали, что это и есть похититель. Человек говорил с легким немецким акцентом, и, несмотря на темноту, Кондон смог разглядеть его как следует. Линдберг согласился выплатить пятьдесят тысяч, Кондон договорился с «Джоном» о новой встрече поздним вечером 2 апреля, и там вручил ему коробку с деньгами. Человек скрылся и перестал выходить на связь.
Через месяц с лишним – пару дней спустя после того, как пухлое личико Чарльза Линдберга-младшего появилось на обложке журнала «Тайм», – тело мальчика нашли в лесу в пяти милях от дома. Череп был проломлен семьдесят два дня назад, в день похищения, – вероятно, похититель с ребенком упал со сломавшейся лестницы. «Дейли Ньюс» сообщила новость двумя словами: «РЕБЕНОК МЕРТВ». Они были набраны крупным жирным шрифтом на всю ширину первой полосы. «КТО УБИЛ СЫНА ЛИНДИ? – спрашивала нью-йоркская «Ивнинг Джорнал» – КТО МОГ ЕГО УБИТЬ?» Полиция теперь охотилась не за похитителем, а за жестоким, хладнокровным убийцей младенца. И беглый вор Артур Бэрри был главным подозреваемым.