В парке Брэнч-Брук – протянувшейся на четыре мили полосы лужаек и перелесков в северной части Ньюарка – почти ежедневно прогуливался мужчина с чаплинскими усами. Он кормил орешками белок и голубей и всегда имел при себе какое-нибудь лакомство для бездомных собак и кошек. Нередко его сопровождала миниатюрная женщина. Они подолгу бродили по тропинкам парка или по берегу его извилистого озера. Однажды остановились посмотреть, как мальчишки играют в бейсбол. К ним подошел полицейский, тоже из зрителей.
«Само собой, – позднее призналась она, – у меня душа ушла в пятки».
Полицейский хотел задать любителю белок и голубей единственный вопрос: не будет ли он так любезен побыть судьей игры?
Артур Бэрри покинул свое манхэттенское убежище в начале 1930 года и снял квартиру в полутора часах езды оттуда, в самом крупном городе штата Нью-Джерси. Ньюарк служил примером успешного развития, «в нем кипела деятельность», как выразился один местный энтузиаст. Здесь располагались штаб-квартиры «Пруденшл» и других солидных страховых фирм, а фабрики чего только не выпускали – от вагонов до зубных протезов. Местный преступный мир тоже процветал. Центр города считался территорией босса еврейской мафии Абнера Цвильмана по кличке «Длинный», который поднялся на сухом законе и выстроил империю рэкета, азартных игр и бутлегерства.
Бандитов тянуло в Ньюарк из-за продажности местных полицейских. В 1927 году замначальника полиции сняли с должности за то, что он принял кольцо с бриллиантом от благодарных бутлегеров. Через два года прокурор, занимавшийся расследованием «случаев ненадлежащего получения денежных средств», наделал много шуму, когда попытался конфисковать банковские документы всего городского штата полицейских и арестовать счета некоторых жен. Судья встал на сторону полиции и отклонил его запрос: «Как единая организация – это простые, честные люди, хорошо справляющиеся со своими обязанностями», – хотя и признал, что среди них, несомненно, есть отдельные лица, «не соответствующие требуемым стандартам». Это было слишком мягко сказано. В те дни Ньюарк пользовался весьма сомнительной славой, по словам одного из летописцев криминального мира Нью-Джерси, как город «самых коррумпированных в стране полицейских, прокуроров и судей».
Новым убежищем Бэрри была квартира на Саммер-авеню в районе Форест-Хилл, в двадцати минутах ходьбы от парка Брэнч-Брук. Шестиэтажное кирпичное здание носило громкое президентское имя «Гувер апартментс». Анна Блейк старалась проводить с Бэрри как можно больше времени, но раз в месяц она на неделю-другую возвращалась к себе домой – оплатить счета, пообщаться с подругами. Они рассудили: если Анна вдруг полностью исчезнет из Нью-Йорка, полиция заподозрит, что она где-то вместе с Бэрри, и станет за ней охотиться.
В Ньюарке они жили под именами Джеймс и Анна Тоунер. Даже наедине Анна всегда называла Бэрри Джимом, чтобы привыкнуть и не сболтнуть его настоящее имя при посторонних. Он тоже аккуратно играл свою роль и даже на валентинках и рождественских открытках писал «Люблю тебя. Джим». Они вели «довольно спокойную, ничем не примечательную жизнь», вспоминала Анна, если не считать прогулок в парке или походов в кино. Всякий раз, выходя на улицу, Бэрри рисковал, что его кто-нибудь узнает – старый приятель, наблюдательный полицейский или прохожий, вспомнивший газетное фото. Как обнаружилось, двое из их соседей по дому, с которыми они здоровались в коридоре и перекидывались парой слов о погоде, служили в городской полиции.
«Мы не могли знать, в какой именно момент Артура схватят, – рассказывала Анна. – Денно и нощно жили в постоянном страхе, но научились с ним справляться. Научились радоваться и жить в свое удовольствие».
Бэрри старался ее успокоить. «Эти копы даже насморка не могут схватить», – говаривал он. Но, выходя из квартиры, всегда клал в карман заряженный револьвер – на всякий случай. «Если меня застанут врасплох, – объяснял он, – буду прорываться». Но если уйти не получится, Бэрри предпочтет тюрьме пулю в лоб.
Но от его бравады и решительного настроя страхи Анны лишь усиливались. «Ежедневное напряжение сказывалось на мне, – призналась она. – Я вздрагивала при одном виде полицейского».
С деньгами было туго. Одна только квартира обходилась в пятьдесят долларов в месяц. Газетчики и детективы не сомневались – и неустанно повторяли в прессе, будто Бэрри припрятал деньги, вырученные от краж, но Анна, читая об этом, лишь насмешливо хмыкала. «На самом деле, – рассказывала она, – он не имел за душой ни гроша». Никаких тайников с сокровищами. По ее словам, он все спустил или проиграл в кости еще до ареста.
Поскольку искать работу Бэрри не мог, они жили на сбережения Анны, надеясь на внезапную удачу. За его военную службу ему полагались государственные выплаты, он отправил заявление под своим настоящим именем. Никому из чиновников даже в голову не пришло, что это – тот самый преступник. Анна съездила в Вустер и забрала чек на семьсот восемьдесят пять долларов – сегодняшние четырнадцать тысяч.
На случай, если полицейский или любопытный сосед спросят его, на что он живет, Бэрри придумал легенду. Он откликнулся на газетное объявление от фирмы, которая приглашала продавать товары для мойки окон. Вскоре пришла посылка с образцами и буклетами, и он теперь мог выдавать себя за торговца.
Однажды они решили рискнуть и съездить на Манхэттен. «Мы скучали по родным местам», – объясняла Анна.
На выходе из подземки кто-то похлопал Бэрри по плечу.
– Что, Арт, не узнаешь?
Бэрри резко развернулся. Он вспомнил этого человека – бывший полицейский. «Я решил, что всё, занавес», – рассказывал он позднее.
Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.
– Сколько ты хочешь? – спросил Бэрри.
– А сколько у тебя с собой есть?
Человек взял деньги и удалился.
«Где же все-таки Бэрри?» – задавался вопросом журналист из “Детройт Фри Пресс”. Ведь новые сообщения о нем появлялись постоянно: то он поднимался на борт гавайского лайнера, то отдыхал на Ривьере, то скрывался в Канаде, или в Аргентине, или на Филиппинах. А некоторые любители кино могли задаться вопросом – не в Голливуде ли он? Летом 1930 года Рональд Колман, как две капли воды похожий на Бэрри, снялся в «Раффлсе», экранизации рассказов Хорнунга, которые создали в общественном сознании образ энергичного грабителя-джентльмена. «Он сохраняет неизменно беспечный, невозмутимый вид – на крикете, на месте преступления, в любовных сценах», – писала «Нью-Йорк Таймс», восхищенная игрой Колмана. В фильме один из детективов, преследующих этого вора высшей категории, признается, что восхищен соперником: «Он не может не внушать симпатии».
К тому же образу Голливуд вновь обратился в фильме 1932 года «Кража драгоценностей», пригласив утонченного Уильяма Пауэлла на главную роль галантного вора в духе Раффлса. Он мог ограбить ювелирный магазин «легким касанием руки хирурга», как выразился автор одной из рецензий, «целовать женское запястье и одновременно облегчать его от браслета с бриллиантами». В одном из эпизодов персонаж Пауэлла рассказывает, как снял с одной женщины украшения прямо на светском рауте. «Эта дама стояла рядом. И тут объявляют: принц Уэльский. Да я мог снять с нее даже платье».
Реальный же «Раффлс», как оказалось, никуда далеко от Нью-Йорка не уезжал. «Подумал, будет безопаснее оставаться у них под носом, где никто не ожидает тебя найти», – объяснял Бэрри. «Он считал, что куда бы ни отправился, его все равно будут разыскивать», – добавила Анна.
Возможно, Бэрри еще не хотел далеко уезжать, чтобы уберечь ее от клейма беглянки. Когда они позднее рассказывали о своей жизни в Нью-Джерси, никто из них не упомянул о ее здоровье, но Бэрри тем не менее, кроме всего прочего, мог опасаться, что она недостаточно окрепла, чтобы следовать за ним в другой штат или другую страну.
В 1931-м Бэрри снова сменил жилье, но остался там же, в Ньюарке. У их знакомой четы – из прессы известно лишь, что их звали Смиты, – был ресторан в центре города. Бэрри поселился в комнате на третьем этаже здания, неоготического особняка, где раньше жил миллионер-кожевенник, и от него там остались кое-какие старинные вещи и рыцарские доспехи. В ресторане частенько обедали комиссар и старшие офицеры городской полиции, а раз в неделю они собирались на ужин в одном из больших залов особняка. Общительный Джим Тоунер «запросто выпивал с полицейскими» – позднее хвалился Бэрри – и даже играл в карты и шашки с ничего не подозревающими копами.
Во время их «ссылки», как Анна называла период, когда они жили, скрываясь, были и другие забавные моменты. Когда проводилась перепись населения весной 1930-го, и к ним в дверь постучали, Бэрри невозмутимо представился Джеймсом Дж. Тоунером, электриком тридцати лет из Оклахомы, а Анна местом рождения назвала Огайо и с радостью скинула десяток лет от своего настоящего возраста.
Джима Тоунера дважды пытались привлечь в состав присяжных, но они с Анной убедили судебных чиновников, что человек, которого те ищут, уехал в Оклахому навестить родных. Бэрри был большим поклонником детективных журналов, и среди его вещей позднее найдут выпуск «Тру Детектив Мистериз» за январь 1932-го с главной статьей под названием «Шокирующие зверства в Рочестере». Он позднее утверждал, что под псевдонимом отправил в журнал несколько своих статей, и их напечатали.
Как-то раз в продуктовом магазине он наткнулся на армейского приятеля и с облегчением выяснил, что у того нет никакого желания сдавать Бэрри властям. В итоге он пригласил приятеля к себе на обед.
Однажды Анна на Таймс-сквер обнаружила, что за ней следят два человека – скорее всего, частные сыщики. Недолго думая, она подошла к полицейскому.
– Ко мне тут прилепились двое, – сообщила она. – Того и гляди умыкнут кошелек.
Коп остановил сыщиков и стал выяснять, кто они такие и что здесь делают. Их объяснения его удовлетворили, но Анна к тому моменту уже исчезла.
В 1932-м Бэрри созрел еще раз сменить место жительства. Он решил, что новое убежище должно быть более уединенным. Ему бросилось в глаза объявление в ньюаркской газете, где предлагали комнату за два доллара в неделю на ферме в пятидесяти милях от города, среди озер в горах на северо-западе Нью-Джерси. На автобусе он отправился в округ Сассекс взглянуть на красный дом с остроконечной крышей и круговой верандой. Фасад выходил на грязную дорогу, ведущую на север к Андоверу, оттуда было тридцать миль до границы между штатом Нью-Йорк и Пенсильванией. Бэрри решил, что это «хорошее место для жизни».
Бэрри быстро нашел общий язык с хозяином, пятидесятишестилетним Отто Ройтером, который еще до войны эмигрировал из Германии, работал инструментальщиком и плотником, а потом купил себе летний дом – дальнюю ферму на сорока с лишним гектарах земли. Замкнутый Отто обитал там один – жена с двумя дочерьми жили в Линдене, Нью-Джерси, – и потому обрадовался компании не меньше, чем лишним деньгам. Джим Тоунер ему понравился с первого взгляда. «Отличный молодой парень, – говорил он позднее. – Настоящий джентльмен и хороший друг». Бэрри назвался инвалидом-ветераном войны – он слегка прихрамывал от ранения, полученного во время побега, – и сказал, что учился на врача, но больше своего прошлого почти никогда не касался.
Вскоре к ним присоединилась женщина. «Маленькая, худенькая блондинка, – описывал ее потом Ройтер, – с приятными глазами и хорошими зубами». Бэрри представил ее своей женой Анной. Она жила там по нескольку недель подряд, но периодически – как и раньше – ездила в Нью-Йорк, чтобы ее там не хватились.
Ройтер был настолько рад, что даже не стал брать с пары дополнительную плату. «Она великолепно справлялась по дому, – вспоминал он, – стирала, готовила, убирала, делала все, чтобы создать нам комфорт».
Дом был холодный и простецкий – воду они таскали в деревянном ведре из колодца во дворе, но Анне нравилось проводить время в «лагере», как она прозвала ферму. Летними днями они подолгу бродили по усыпанным валунами лесам и купались в ближних озерах. Во время этих прогулок, вспоминал Бэрри, «я раскрыл ей все подробности моей порочной карьеры».
В Ньюарке они целовались на прощание, если Бэрри выходил из квартиры по делам, рассказывала Анна. «Мы никогда не знали – быть может, этот поцелуй – последний». Но на ферме она ощущала себя в большей безопасности. «Все вокруг безмятежно».
Бэрри помогал Ройтеру – обрезал яблони и персики в саду, чинил оборудование, принимал участие в постройке сарая. Отто видел, что плотник или механик из него так себе, но зато он безропотно копал погреб и мыл посуду. Чтобы добыть пару лишних монет, Бэрри ходил по домам, продавая товары для мытья окон, которые заказывал по давешнему объявлению. Подрабатывал в строительных бригадах – на ремонте дорог и при возведении небольшой гидроэлектростанции на озере Мохок неподалеку. «Я строитель империи[41]», – в шутку говорил он Анне. Свой первый зарплатный чек он вручил Анне с запиской: «Самые тяжелые в моей жизни деньги – самой любимой на свете женщине». Прочтя записку, Анна расплакалась и потом хранила ее до конца дней.
Ходя по домам и расхваливая свои товары, Бэрри знакомился с соседями. «Он был душой любого застолья, – говорили они потом одному репортеру. – Пил мало, не сквернословил, играл в шашки и бридж, но не на деньги».
Бэрри, как и Анна, чувствовал себя в безопасности и комфорте. «Мне нравилось там жить, – позднее рассказывал он о ферме Ройтера, – больше, чем где бы то ни было за все остальные годы моей жизни, вместе взятые».
Бэрри начал посещать собрания местной администрации и порой брал слово, когда обсуждались те или иные проблемы. Он собирался зарегистрироваться на избирательном участке, чтобы голосовать на грядущих осенних выборах, и даже подумывал баллотироваться в поселковый совет от Демократической партии по предложению влиятельных андоверских политиков – затем он смог бы выдвинуть свою кандидатуру на пост главного налогового инспектора. «В Андовере у него было блестящее политическое будущее, – говорил местный налоговик Эрнест Макмикл. – Мы считали его кристально честным человеком». Бэрри был польщен, но отклонил предложение. Участвовать в выборах под именем Джим Тоунер слишком рискованно – «на волосок от опасной черты», как выразилась Анна.
В числе уважаемых местных фигур, с которыми он подружился в Андовере, поселке с населением на 1930 год 479 человек, был мэр Джордж Лоузи, он же владелец газетного киоска. Бэрри дал ему список нью-йоркских газет и заказал их ежедневную доставку на ферму.
В 1932 году газеты от недостатка событий не страдали. В предвыборной гонке за главное кресло в Белом доме губернатор Нью-Йорка Франклин Рузвельт с его направленным против депрессии «Новым курсом» наголову обходил действующего президента Герберта Гувера. В Германии человек с усами, как у Бэрри, рвался к власти, утверждая, что лишь его национал-социалистическая партия способна спасти разоренную войной страну от коммунизма и хаоса. Британская империя во главе с самой Британией была зациклена на поисках спутницы жизни давешнему собутыльнику Бэрри, принцу Уэльскому, и в тот год наиболее вероятной кандидаткой считалась шведская принцесса Ингрид, на шестнадцать лет моложе принца.
Интерес Тоунера к текущим новостям казался Лоузи весьма странным. Зачем – дивился он – ходящему по домам продавцу, живущему на отрезанной от мира ферме в Нью-Джерси, понадобилась читать столько нью-йоркских газет?
Ежедневно просматривая новости, он понял, что, стоит кому-нибудь провернуть кражу драгоценностей в Нью-Йорке или окрестностях, тут же в прессе появляется его фотография с именем. «Бэрри вернулся. Скорее всего» – провозглашал заголовок в «Дейли Ньюс» летом 1930-го, когда в лонг-айлендской усадьбе похитили камни на двадцать тысяч долларов. «Крадущийся, как кошка, вор, – соглашалась “Нью-Йорк Таймс”, – проявляет хитроумие, характерное для операций Артура Бэрри». И еще одно совпадение: обворованная пара во время кражи была на костюмированном балу у Гарольда Талботта, одной из многочисленных жертв Бэрри. Однако Гарольд Кинг отверг идею, что его давний соперник вновь работает у него в округе. «Бэрри – слишком умный вор, чтобы возвращаться в Нассо, где его методы прекрасно всем известны», – уверял он, отвечая репортеру.
Пока Бэрри налаживал свою жизнь на ферме Ройтера, похитители драгоценностей облюбовали особняки самых богатых и влиятельных жителей Нью-Йорка на Парк-авеню. В разгар этой волны краж Мюриэл Вандербильт Черч Фелпс заявила об утрате фамильной ценности – удивительной красоты браслета с двумястами сорока бриллиантами. Причем неясно, его действительно украли или он выпал из ее сумочки, поскольку она заметила пропажу, обходя модные магазины, – так или иначе, фамилия Вандербильт привлекла к себе все внимание прессы. «Можно подумать, что Артур Бэрри со своей бандой снова в деле», – сказал неназванный сотрудник полиции без малого полутора миллионам читателей «Дейли Ньюс» в январе 1932 года. Через пару недель у жены биржевого маклера украли драгоценности на тридцать тысяч, и конкурентка этого таблоида, еще более «желтая» «Дейли Миррор» тут же сообщила, что это наверняка Бэрри «пришел за добавкой».
Его имя продолжало мелькать в новостях. И вскоре его обвинят в куда более ужасном, леденящем душу преступлении.