Ящик бюро скрипнул. Этот звук разбудил Эдит Хатчинсон. Всего в полутора метрах от нее какой-то мужчина с фонариком в руке обшаривал выдвинутый ящик. Было четыре утра, и она не разглядела лицо в темной комнате. После секундного оцепенения Эдит завизжала. Человек бросился прочь и исчез, унеся с собой изысканное ожерелье с тонко подобранными друг к другу бусинами и еще кое-какие украшения – в общей сложности на четверть миллиона долларов.
Утром 10 августа 1929 года детективы в поисках улик как следует осмотрели колониальную виллу на побережье в Беверли, Массачусетс, к северу от Салема. Выяснилось, что вор залез в летний дом филадельфийского брокера Сиднея Хатчинсона с крыши крыльца через открытое окно. Он работал в хлопковых перчатках и взял только самое ценное. После эффектного побега четырех заключенных из Оберна прошло почти две недели, и следователи уже знали, кого подозревать.
«Похититель орудовал в одиночку – по всему видно, это был профессионал и знаток драгоценных камней, – сообщила “Нью-Йорк Таймс”. – Полиция считает эту кражу делом рук Артура Бэрри».
Охота на него и без того шла полным ходом. Телеграммы с описанием беглецов разослали во все полицейские участки и шерифам по всему северу штата Нью-Йорк. Техасские полицейские тоже получили уведомления на случай, если преступники направятся в Мексику.
Начальник Оберна Эдгар Дженнингс назначил награду пятьдесят долларов за беглеца, и эта сумма – довольно неплохая в условиях начинавшейся Великой депрессии – привлекла внимание некоторых сыщиков-любителей. В Санбери, Пенсильвания, один из них сообщил о подозрительном приезжем, похожем на Бэрри. Но, взглянув на фото в профиль и анфас, он понял, что ошибся. Тот мужчина, за которым он наблюдал, «тоже явно какой-то преступник», но не прославленный вор. В Огайо человек по имени Джон Корнелл проинформировал Оберна, что в поезде познакомился с пассажиром, который представился Си-Си Бэрри. Но дело не только в имени, Корнелла насторожило, что тот человек предложил подыскать ему работу – и это при дефиците рабочих мест в стране.
Нью-йоркская «Дейли Ньюс» предположила, что Бэрри примется лихорадочно искать деньги, и теперь видели его «почерк» повсюду. «Дерзкий налетчик», обокравший виллу Хатчинсонов в Массачусетсе, заявила газета, это, несомненно, тот самый «пресловутый сорвиголова и похититель драгоценностей». Когда в Уэстчестере четверо напали на везшего зарплату курьера – это произошло вскоре после побега, – свидетели, которым показали фотографию Бэрри, сказали, что один из нападавших очень на него похож. Также газета назвала его подозреваемым в двух августовских кражах драгоценностей из лонг-айлендских домов на общую сумму восемьдесят тысяч долларов.
Тем временем в похищении драгоценностей у Хатчинсонов признался совсем другой человек, но в головах уже прочно укрепилась идея, что главный профессионал-похититель притаился где-то в тени и вот-вот нанесет удар. Поговаривали, что зажиточные обитатели Лонг-Айленда отменяли вечеринки и нанимали ночных сторожей, готовясь к возвращению «грозного призрака», «вселявшего ужас в сердца богатых».
Сам же «призрак», наводящий страх на сильных мира сего, пребывал отнюдь не в том состоянии, чтобы красть бриллианты. Бэрри залег на дно в снятой Анной квартире в Верхнем Истсайде и занимался своими ранами. В аптеке он набрал бинтов и прочих средств для оказания первой помощи и принялся применять свои знания и навыки боевого санитара. «Я умею прижечь рану и предупредить заражение», – объяснял он, прочищая ляписом входное отверстие на плече и морщась от жжения. Промывка этой раны была болезненной ежедневной процедурой. Он в итоге нашел врача, который согласился удалить пулю, не ставя в известность полицию.
В середине августа он уже чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вызвать Анну. Она получила сообщение через друзей, Бэрри назначил встречу на Таймс-сквер. Она доехала на такси до Бродвея, где тут же растворилась в потоках людей, хлынувших на улицу с утренних спектаклей. Он подошел к ней, когда она ожидала свидания у указанного в записке газетного киоска.
– Обними меня, – прошептала она. – Иначе я упаду в обморок.
– Держись, – сказал он, заключая ее в объятия, а потом повел прочь от толпы.
Она спросила: куда он поедет?
– В смысле, куда мы поедем? – улыбнулся он в ответ. – Ты едешь со мной.
Как она ждала этих слов! «Я любила его, – призналась она, – больше всего на свете». Ее пугало то, что ждало их впереди, но еще страшнее было остаться без него.
«Мы понимали: теперь за нами вечно будут гоняться, – рассказывала она потом, – нам все время придется переезжать с места на место, чтобы оставаться на шаг впереди полиции».
Когда именно их поймают? Кто знает.
– Если у нас будет хотя бы года три, – признал Бэрри, – сможем считать себя счастливчиками.
Но для Анны имели значение только две вещи: «Чтобы ему ничего не угрожало – хоть какое-то время». И – хоть какое-то время – побыть вместе.
Им придется соблюдать осторожность. Нью-йоркская полиция была уверена, что Бэрри объявится в прежних местах, и детективы бдительно поджидали их обоих – Бэрри и Блейк. «В воздухе носилось множество зацепок о том, где искать Бэрри», – отметил Теодор Прейджер, полицейский репортер из «Дейли Ньюс», в материале о том, как он упал на хвост детективам, поехавшим проверять квартиру в пригороде, где, по слухам, залег Бэрри.
Полиция в итоге засекла Анну, но она твердо заявила, что ей неизвестно, где Бэрри, и она понятия не имела, что готовился побег. Ее квартиру обыскали. За ней постоянно следили, но ей удавалось уводить детективов в штатском от убежища Бэрри. Чтобы ездить к нему и потом возвращаться к себе, она научилась виртуозно обводить преследователей вокруг пальца, ныряя в метро и меняя такси. «Куда бы я ни шла, – вспоминала она, – все время приходилось совершать резкие виражи».
Раны Бэрри заживали, а состояние Анны, наоборот, стало ухудшаться. «В какой-то момент я почувствовала себя настолько ужасно, – призналась она несколько лет спустя, – что думала, настал конец». Вспоминая те времена, Анна не употребляла слово «рак» и не описывала, как ее лечили, но известно, что она не могла ходить и лежала, прикованная к постели. «Артур служил мне утешителем, нянькой, поваром и горничной», – рассказывала она. Их преданность друг другу крепла день ото дня.
Они обсуждали, что будут делать, если ее состояние ухудшится и ей придется ложиться в больницу – кошмарный сценарий для них обоих. В итоге решили, что Бэрри – дабы его не успели узнать и арестовать – посадит Анну в такси, отправит к ее доктору и исчезнет. А уже доктор определит ее в больницу.
Однако Бэрри не был уверен, что ему удастся воплотить задуманное.
– Если с тобой, дорогая, что-нибудь случится, – говорил он ей, – на кой черт мне вся эта свобода?
Анна оправилась, избавив его от необходимости делать столь отчаянный выбор.
Тем временем полиция понемногу отлавливала его подельников. Джон Смолл в сентябре пытался обчистить гараж, началась сумасшедшая уличная погоня по Бруклину, во время которой погибла случайно оказавшаяся под огнем молодая мать с коляской, а сам Смолл получил пять ранений, но выжил. Джо Каприко попался в Лос-Анджелесе на угоне машины, и его отправили обратно в Оберн. Стива Полака взяли в Буффало, где он вступил в перестрелку с полицией и был ранен, его тоже вернули на место мотать пожизненное дальше.
В декабре узники Оберна, размахивая оружием, припрятанным в хаосе июльского бунта, и взяв начальника тюрьмы в заложники, вновь подняли мятеж, еще более кровавый. Среди восьмерых погибших был и Полак. «Катитесь к дьяволу!» – его последние слова, произнесенные в ответ на приказ сдаться, после чего он получил пулю от взявших тюрьму штурмом полицейских войск. Автор редакционной колонки одной из газет на севере штата выразил надежду, что поимка беглецов покажет другим заключенным, насколько глупо пытаться бежать ради «пары недель краткой и сомнительной свободы». «Бэрри, – писал далее он, – если он еще жив и по-прежнему на воле, попросту обменял старые опасности и тревоги на новые».
Бэрри черпал утешение в том, что живет в столь хорошо знакомом ему городе, где его лицо было лишь одним из миллионов. «Центр Нью-Йорка, – говорил он, – лучшее место на свете, если хочешь укрыться». Но он продолжал брать с собой револьвер – вероятно, захваченный им еще в тюрьме, – когда решался выйти на ночную прогулку по Третьей авеню, проскользнуть в темный кинозал или отправиться за покупками.
– Я не дамся им живым, – зловеще сказал он Анне. – Лучше вышибу себе мозги.
Бэрри высветлил волосы, чтобы его труднее было узнать по газетной фотографии. Парой очков с круглыми стеклами придал себе ученый вид. И последний штрих – короткие усики примерно по ширине носа, какие стали визитной карточкой кинокомиков Чарли Чаплина и Оливера Харди и оставались популярными, пока Гитлер не превратил их в символ зла.
Вместе с внешним видом претерпела изменения и его репутация в глазах общественности. После вооруженного побега и кровавого бунта галантный вор-джентльмен «бурных двадцатых» превратился в безжалостного, отпетого головореза. «Под щеголеватостью и приятными манерами клерка из брокерской фирмы, – предупредила “Нью-Йорк Таймс” вскоре после побега, – скрывается опасная натура». «Дейли Ньюс» привела «убийства при побеге» как доказательство того, что «ради свободы он не остановится ни перед чем».
Его сравнивали с Джеральдом Чепменом, «Бандитом-Джентльменом», первым из преступников двадцатых годов, которого пресса объявила врагом народа номер один. Чепмен выдавал себя за члена нью-йоркской элиты, а сам тем временем возглавлял банду вооруженных грабителей, а потом, подобно Бэрри, бежал из тюрьмы. Теперь, после смерти Чепмена – его повесили в 1926-м за убийство в перестрелке коннектикутского полицейского, – «Дейли Ньюс» объявила Бэрри новым «сверхпреступником, на воображение и дерзость которого честным людям остается лишь изумленно взирать».
Детектив из агентства Бернса Чарльз Шератон опубликовал отчет о поимке в 1927 году Бостона Билли, где «хладнокровный и расчетливый» Артур Бэрри выставлялся «настоящим убийцей», «более жестоким», чем жертва Шератона, – и это при том, что главным подозреваемым в двух убийствах был именно Джеймс Монахан. Гарольд Кинг, заклятый враг Бэрри на Лонг-Айленде, вынес еще более суровую оценку. «Бэрри – особо опасный преступник, если не самый опасный из всех, с кем нам доводилось иметь дело, – сказал он в интервью журналисту, который готовил статью о грабителе-беглеце. – Когда он сидел у нас в Минеоле, весь тюремный штат в полном составе глаз с него не спускал, поскольку мы знали: появись у него малейшая, ничтожнейшая возможность, он сбежит. На фоне Бэрри, заявил Кинг, бандит с Дикого Запада Джесси Джеймс и Джон Роджерс («Бродяга»), изворотливый мастер-«эскапист» и главарь банды жестоких гоп-стопников, осужденный в 1925 году за ограбление в Нассо на территории Кинга, «кажутся мальчиками из воскресной школы».
Сидя в одиночестве в квартире, Бэрри коротал время, слушая радио, раскладывая пасьянсы и листая газеты. Ему, наверное, забавно было читать про якобы украденные им драгоценности и про тщетные поиски его убежища. Отмечая осенью пятидесятилетнюю годовщину лампы накаливания, новый президент США Герберт Гувер произнес слова благодарности в адрес Томаса Эдисона, чье изобретение привнесло «элемент неожиданности при встрече с ворами-домушниками» и покончило с «гоблинами, притаившихся в темных углах и под кроватью».
Однако нечистой силы хватало и на Уолл-стрит, судя по тому, как рухнули акции в конце октября. Массовая распродажа разорила бессчетное множество инвесторов – от ушлого брокера до среднего «Джо», который «копил деньги, занимал деньги и снова занимал деньги под залог уже взятых в долг», – сетовал журнал «Тайм», – ради того, чтобы купить «клочки бумаги», в одночасье утратившие ценность. Ходила злая шутка о том, что в гостиницах у новых постояльцев теперь интересуются, с какой целью они хотят номер на верхних этажах – выспаться или выпрыгнуть? Но Гувера возмущал «чрезмерный пессимизм», завладевший массами после обвала на фондовом рынке. «Любое неверие в экономическое будущее Соединенных Штатов – это глупость», – говорил он, не замечая вместе со всеми остальными надвигающегося хаоса.
Позолота века джаза померкла, впереди было мрачное, голодное десятилетие – и новопровозглашенный «сверхпреступник Нью-Йорка» решил, что пора двигаться дальше.