Трое заключенных тюрьмы Оберн, притаившись, стояли на нижней лестничной площадке, в прохладном оазисе среди июльского зноя. Рыжий Джордж Смолл, бывший студент-медик тридцати с небольшим лет, больше похожий на офисного служащего, чем на преступника, отбывал двенадцать лет за вооруженное ограбление манхэттенского ювелира. Джо Каприко, юный рочестерский бандит с суровым взглядом, тоже попал сюда за ограбление и отсидел уже полгода из двадцати лет. Третьим был Артур Бэрри.
Смолл заколотил в дверь караульной. Его определили санитаром в тюремную больницу, и он считался надежным – мог свободно перемещаться по территории тюрьмы и выполнял разные поручения администрации. Голос из-за двери спросил, кто там. Смолл назвался и сказал, что принес обед одному из охранников.
Мерль Осборн открыл дверь, и Смолл брызнул ему в лицо нашатырным спиртом. Временно ослепленный едким веществом охранник потянулся за пистолетом и несколько раз выстрелил, но ни в кого не попал.
– Я тебя за это убью! – зарычал Смолл, и Осборн потерял сознание от удара по голове.
Том Уоллес, второй охранник, не успел опомниться и вытащить пистолет, как на него набросились Бэрри и Каприко, влетевшие в караульную вслед за Смоллом. Избив Уоллеса, они отобрали у него ключи – в том числе от тюремного арсенала. Через несколько секунд они уже расхватывали пистолеты, боеприпасы и короткоствольные дробовики, какие выдавали полицейским для усмирения массовых беспорядков, убить из них трудно – только ранить. По меньшей мере одному достался заветный пистолет-пулемет.
Большинство заключенных в тот момент находились во дворе для прогулок. Смолл – позднее утверждал кто-то охранников – вышел на балкон и, давая старт одному из самых жестоких тюремных бунтов в истории штата Нью-Йорк, крикнул:
– Вперед, ребята! Это ваш шанс!
Десятки узников бросились к арсеналу за оружием. Бэрри, Смолл и Каприко рванули к главным воротам в наружной стене. Железные зарешеченные ворота между двумя башнями с зубчатыми бойницами были последним препятствием, отделявшим их от воли. К ним на бегу пристроился Стив Полак, худенький рыжеватый парень под тридцать из Буффало. Он мотал пожизненный срок по множеству обвинений в кражах и ограблениях.
Завидев несущихся к нему четверых заключенных, Милтон Ритер, сиротливо охранявший ворота, тут же выкинул огромный ключ через решетку на Стейт-стрит (улицу, на которую выходил фасад тюрьмы), потом выхватил пистолет, но не успел выстрелить, так как сам был ранен. Он попятился в одну из башен и стал, пятясь, подниматься по винтовой лестнице, ведущей к проходу, который тянулся по верху наружной стены. Направив на Ритера ружье, Полак пошел за ним, к нему присоединились остальные.
– Открывай ворота! – рыкнул Полак. – Или я вышибу тебе мозги!
Обнаружив, что ключ лежит на улице на недоступном для них расстоянии, Бэрри взял на себя роль лидера.
– Надо перебраться через стену! – выкрикнул он.
Бунтовщики двинулись вверх по лестнице к тому же проходу на стене. Прикрывшись Ритером, они вели беглый огонь по охранникам, лезшим на внутреннюю стену и ближайшие вышки. В ответ звучали лишь одиночные выстрелы. Один из заключенных натянул на себя форменную фуражку, другой – китель, из-за чего защитникам тюрьмы стало сложно отличить своих от беглецов.
Одна пуля попала в Бэрри, зацепив берцовую кость. Другая застряла у него в левом плече. Не выпуская из рук дробовик, он перепрыгнул через металлическое ограждение на стене и с шестиметровой высоты спрыгнул на улицу.
Оберн была старейшей тюрьмой в пенитенциарной системе штата Нью-Йорк. Она открылась в 1818 году, за несколько лет до Синг-Синга, при пятом американском президенте Джеймсе Монро. Колокольню главного административного здания, напоминая о длинной истории заведения, венчала стоявшая навытяжку металлическая трех с половиной метровая фигура солдата времен войны за независимость – заключенные прозвали ее «Медный Джон». Именно здесь появилась на свет «обернская тюремная система», строжайший дисциплинарный режим, где узники подвергались суровым наказаниям даже просто за разговоры друг с другом – хоть на работах, хоть в камере. Эту систему скопировали многие штаты, и некоторые ее атрибуты – форма в полоску, маршировка в ногу – благополучно дожили до первой половины ХХ века. Дурной славы Оберну добавил тот факт, что там в 1890 году состоялась первая казнь на электрическом стуле, и провели ее настолько неумело, что нью-йоркская «Уорлд» с нечаянной иронией отозвалась о ней: «чудовищный шок и бессердечие».
Бэрри приноровился к уже знакомому укладу жизни. Подъем – в начале восьмого, руки – на дверную решетку для ведущих подсчет охранников, потом – во двор опорожнить ведро и – на работу с перерывом на обед и парочкой десятиминутных перекуров. Кино здесь бывало раз в неделю, а остальные вечера проводили в камере – или читали, или слушали радио, которое транслировалось на всю тюрьму. Баня тоже раз в неделю. В Оберне Бэрри написал десятки писем – и не только Анне, но еще матери и сестрам, Люси Мэннинг и Рите Эстабрук, которые по-прежнему жили в Вустере. Его определили в мебельно-столярную мастерскую, где он работал вместе с Джо Каприко. Здесь ему присвоили другой номер, он теперь был «заключенным № 43077», а на форме у него красовался белый круг, означающий, что он по обернской классификации принадлежит к первой категории, которую присваивают за хорошее поведение.
Обернские камеры мало чем отличались от Синг-Синга – такой же пережиток прошлого века: каменные кельи примерно два метра на метр, без туалета и водопровода. «В этих скворечниках, – писал один журналист, участвовавший в инспекторском объезде, – в душе человека копится пыль, а в мозгу плетут паутину пауки уныния». В Синг-Синге заключенных уже вовсю переводили в просторные и комфортабельные новые блоки, а для Оберна такие блоки лишь недавно появились в планах властей штата. В менее чем 1300 «кельях» размещались 1750 заключенных. Несколько сот человек, избавленных от необходимости ютиться в клаустрофобских каморках, ночевали на двухъярусных койках в коридорах.
Недовольство со временем росло, как гнойник. По ночам людям не давали покоя вши и клопы. Заключенные постоянно жаловались на отвратительную еду: власти штата выделяли на их питание жалких семь центов на один прием пищи одного человека – столько же, сколько во времена Гражданской войны. Единственный источник воздуха – решетки на дверных окошках, и узникам в камерах оставалось лишь давиться вонью собственных экскрементов. «Меня окружала жизнь, подобная смерти… изголодавшиеся души, ненависть и бедствия, – писал один из заключенных, – мир страдающих людей». Оберн был адом на земле, пороховой бочкой, готовой взорваться.
Из-за перенаселенности было невозможно делить людей на группы и обособлять их. Около трехсот осужденных за убийства или изнасилования жили вместе с ворами и взломщиками. «Хорошие перемешались с плохими», – признавал начальник Оберна Эдгар Дженнингс. «Матерые уголовники влияли на остальных».
«Матерые» делились на две категории. Росло число тех, кого – в соответствии с драконовскими законами Боме – относили к рецидивистам и надолго заточали без всякой надежды на досрочное освобождение. Люди, которые никого даже пальцем не тронули, мотали пожизненные сроки вместе с отпетыми убийцами. Немало было и тертых гангстеров или профессионалов вроде Бэрри, которые оказались за решеткой впервые. «Эти люди привыкли к комфорту, к свободной и активной жизни, – рассказывал в интервью “Нью-Йорк Таймс” летом 1929 года Джон Кеннеди, вице-председатель Комиссии по исправительным учреждениям штата Нью-Йорк. – Перспектива бесконечного, с их точки зрения, наказания ввергает их в ужас. И именно этот тип людей, – предупредил он, – обычно готовит побег и отчаянно пытается его совершить».
Впервые навестив мужа в Оберне, Анна была потрясена. Их разделяла проволочная перегородка от пола до потолка. «Мы не могли поцеловаться, – сокрушенно вспоминала она, – а Бэрри выглядел угнетенным и разбитым». «Сломленный человек, – подумала она, глядя на него, – заблудшая душа». Анна приезжала дважды в месяц и ночевала в местной гостинице, чтобы приходить в тюрьму два дня подряд. Дважды в месяц Бэрри имел возможность забыть о клопах, баланде и зловонии.
Вскоре после перевода Бэрри из Синг-Синга Анну стали беспокоить боли в груди. Она списывала их на ушиб во время небольшого дорожного инцидента, когда она ударилась грудью о руль. Но Бэрри встревожился: она начала терять в весе, лицо осунулось. Он уговаривал ее показаться врачу, и она в итоге согласилась. Диагноз оказался страшным – рак. Было неизвестно, как далеко успела зайти болезнь, но Анне, скорее всего, требовалась операция.
Бэрри не имел возможности обнять ее и утешить. Поддержать ее, заботиться о ней, пока она будет проходить через это тяжкое испытание. Если его не будет рядом, она может умереть. «Она так сильно нуждалась во мне, – вспоминал он, – и я ощутил непреодолимое желание побыть с ней на воле хотя бы пару дней, пару недель». Прирожденный игрок, Бэрри был готов рискнуть чем угодно, даже жизнью, лишь бы осуществить это желание.
Перед человеком, который годами изобретал способы пробраться в чужие дома, теперь стояла новая цель – изобрести способ выбраться. «Я подобрал пару самых сообразительных ребят, которые тоже хотели бежать», – вспоминал Бэрри. Они со Смоллом и Каприко собрались на трибунах тюремной бейсбольной площадки и стали думать, как раздобыть оружие и прорваться через главные ворота. «Администрация считала, что надежнее всего защищен арсенал, но мы решили, что он, наоборот, самое слабое место. Смолл украл в больнице нашатырный спирт, а Бэрри прикарманил теннисный мяч. Они проделали в нем узенькое отверстие и залили внутрь нашатырь. Когда Смолл сожмет в руке мячик, жидкость брызнет охраннику прямо в лицо. Побег они запланировали на воскресенье, 28 июля, когда мастерские закрыты, заключенные все шатаются без дела по двору для прогулок, а у многих охранников – выходной.
Если Бэрри уйдет из Оберна живым, ему понадобится место, где затаиться, пока полиция не свернет поиски. Эту часть организовала Анна. На случай, если охранник услышит, как они обсуждают детали, они сделали вид, будто думают, где найти ночлег для одного из приятелей Бэрри. Анна сняла двухкомнатную меблированную квартиру в Верхнем Истсайде, в Йорквилле, и оставила ключ над дверью. В Оберн она отправилась 16 июля, повидалась с Бэрри, переночевала там и 17 июля снова навестила его. Потом вернулась в Нью-Йорк и стала ждать.
Тем воскресным днем сорокашестилетний водитель грузовика Джейкоб Риз вместе с женой Сарой и четырехлетним сыном Карлом проезжал в своем седане «паккард» мимо тюрьмы. Услышав приглушенные хлопки – выстрелы на тюремной территории, – он решил, что проколол шину, и остановился проверить. Из тени под стеной тут же выскочили Артур Бэрри со Стивом Полаком и запрыгнули на заднее сиденье.
– Жми на газ! – рявкнул Полак.
В спину Риза уперлось дуло полицейской винтовки, и он помчал машину прочь от тюрьмы. Джорджу Смоллу и Джо Каприко тоже удалось перебраться через стену. Они угнали припаркованный автомобиль и на нем скрылись.
– Вам не кажется, что лететь на такой скорости, когда в машине ребенок, это ужасно? – умоляющим голосом спросила Сара, когда они с ревом неслись по Оберну. – У вас есть мать?
– У нас нет выхода, – отрезал Полак. – Ладно, рискнем, – сказал он, подумав пару секунд, и скомандовал Ризу остановить на мгновение машину, чтобы мать с сыном успели выбраться.
Полак производил впечатление главного, а его напарник тем временем пытался очухаться после двойного ранения.
«Бэрри, – отметила потом Сара Риз в беседе с репортером, – не проронил ни слова».
Риз проехал на полной скорости двадцать пять миль до Солвэя, поселка с восьмитысячным населением рядом с Сиракьюсом.
Бэрри узнал въезд на ярмарочную площадку – он когда-то доставлял сюда взрывчатку одному клиенту, когда работал на взломщика сейфов Лоуэлла Джека, – и велел Ризу повернуть туда. Вокруг никого не было.
«Тут я понял, что они собираются меня убрать», – вспоминал Риз.
Когда один из непрошеных пассажиров вышел, Риз выскочил следом, врезал ему кулаком в челюсть и бросился прочь. Сзади зазвучали частые выстрелы. Пуля продырявила пачку банкнот у него в заднем кармане, но его самого не задело. Риз не видел, кто именно стрелял, – к тому времени, когда он осмелился обернуться, пара уже уезжала. Бэрри позднее утверждал, что стрелял не он.
Они спрятали машину в кювете и пробрались в пустой дом, чтобы найти там одежду и снять тюремную робу. Полак подобрал себе как раз подходящий по размеру костюм, а вот Бэрри пришлось слепить себе наряд из разнородного барахла – свитер, кепка, клетчатые гольфы. «Я прикинул, что на людях продержусь в таком виде минуты две, не больше, – вспоминал он, – но что оставалось делать? Пришлось натягивать то, что есть». Один из комплектов тюремной формы они засунули под подушки дивана, другой куда-то выкинули. Прыгая со стены, Бэрри сломал себе два пальца на левой ноге, и сейчас морщился, пытаясь запихнуть опухшую ступню в ботинок. Аптечку он не нашел, и рану в плече пришлось обмотать посудной тряпкой, чтобы остановить кровь.
Всю ночь громыхали грозы. «Такого потопа я в жизни не видел», – говорил потом Бэрри. Беглецы бросили машину в лесу и, с трудом пробираясь сквозь ливень и грязь, отправились искать новую. Приметив одну в открытом гараже у дома на холме, они решили, что можно, не заводя ее, тихо толкать вниз по склону, а мотор завести уже на достаточном удалении, чтобы не было слышно из дома. Бэрри сел за руль, а Полак пошел толкать.
Не успели они вывезти машину из гаража, как из верхнего окна высунулся хозяин и выстрелил из дробовика. Ветровое стекло разбилось вдребезги, и острые, как лезвие, осколки полетели прямо в Бэрри. Он заорал, пытаясь прикрыть лицо.
«Оба глаза были запорошены осколками. Я ослеп».
– Ни с места, или я снова выстрелю! – крикнул хозяин.
Бэрри вынырнул из машины и бросился за гараж. Он позвал Полака, но ответа не последовало. Тот бросил его и сбежал. Бэрри съехал по грязи вниз, наталкиваясь то на дерево, то на куст. «Я ни на дюйм перед собой не видел».
Он наткнулся на мелкий, по колено, пруд и сел на берегу в надежде, что ему удалось уйти достаточно далеко. Правый глаз заплыл полностью, но когда он большим и указательным пальцами раздвинул веки левого, то обнаружил, что кое-что может им видеть. Он был жалким, промокшим до нитки и испытывал нестерпимую боль. Два пулевых ранения, распухшая стопа и мысли, что он навсегда останется слепым.
«Именно в тот момент, – признался он позднее, – я осознал, каким чертовым идиотом был всю свою предыдущую жизнь. Я исцелился. Если выживу… больше никакого воровства».
Услышав вдали полицейские сирены, он поковылял прочь. По линии горящих фар Бэрри понял, что вышел на шоссе, ведущее в Олбани, столицу штата. Он принялся осматривать тут и там дома в поисках очередной машины – самая последняя кража, необходимая, чтобы выбраться, – и наконец одну обнаружил – бежевый кузов, черный верх, колеса с деревянными спицами. Это был собранный в Сиракьюсе «Франклин» 1926 года, который в рекламе называли «самой быстрой машиной на междугороднем шоссе… заметно опережающей других». Ключи – в замке зажигания, бензобак – полный.
Бэрри понесся по долине реки Мохок сквозь мглу и хлещущий с неба дождь, одной рукой он удерживал левый глаз в открытом положении, а другой занимался рулем и переключением передач. Утром – уже в ста милях к востоку от Сиракьюса – он остановился у железнодорожной станции в деревне Фонда, названной так в честь одного из предков молодого актера по имени Генри, которого в том году ожидал дебют на Бродвее.
Найденной в машине тряпкой он стер кровь с лица и грязь с одежды, потом надел валявшуюся на заднем сиденье фетровую шляпу, чтобы прикрыть больные глаза. В кармане нашлись сто двадцать пять долларов, и он купил билет до Олбани, до которого еще оставалось сорок миль.
На станции дежурила пара патрульных из полиции штата, но никто, видимо, не подозревал, что беглец мог успеть уйти так далеко от Оберна за такое короткое время. В поезде он видел еще нескольких патрульных, но – как позднее рассказывал Бэрри – никто не обращал внимания на его раны и не задавал никаких вопросов. «У меня, наверное, был вид безумного алкаша, – вспоминал он, оглядываясь назад, – который бесцельно слоняется после ночной пьянки. Никто не хотел ко мне подсаживаться».
В Олбани он навестил одного старого знакомого, у которого разжился одеждой.
– Взорвалась бутылка самогона, – объяснил он найденному там врачу, который удалил осколки стекла, забинтовал правый глаз и перевязал левый так, чтобы оставить его открытым.
– Тебе повезло, что ты вообще хоть что-то видишь, – сказал он.
«Черное воскресенье», или «Воскресенье террора», как окрестили в газетах те события, стало сенсацией дня, оно затмило даже зловещие сообщения об обвале цен на Уолл-стрит. Перестрелка между узниками и охраной, начавшаяся после того, как четверо заключенных удрали через стену, продлилась еще несколько часов. Бунтовщики устраивали поджоги, и с территории тюрьмы валили клубы дыма. Газеты брали напрокат летательные аппараты, чтобы запечатлеть на снимках развернувшуюся внизу баталию. Сотрудники полиции штата и Национальной гвардии пришли на подмогу проигрывавшей по численности охране Оберна, пытаясь разоружить мятежников и восстановить контроль над тюрьмой.
Двое заключенных погибли и по меньшей мере пятнадцать получили ранения и прочие телесные повреждения. Также были ранены пятеро охранников и четверо из пожарных, которые отважились пробраться в корпуса для борьбы с пламенем. От пяти массивных строений с мастерскими остались лишь обугленные кирпичные стены, которые напомнили бы Бэрри руины французских деревень во время войны. Губернатор Франклин Рузвельт приказал провести «всеобъемлющее и тщательное расследование» условий содержания и причину бунта.
Охранника Милтона Ритера провозгласили героем за то, что он моментально сообразил швырнуть за ворота ключи, предотвратив гораздо более массовый побег. Лишь к полуночи всех арестантов водворили назад в жилые корпуса, и после поголовного пересчета стало ясно, кто именно покинул место, которое журнал «Тайм» назвал ареной «бунта, саботажа, смерти».
Бэрри требовалось исчезнуть. Его фотография уже появилась на первых полосах бруклинских газет, и его имя теперь публиковали едва ли не все без исключения газеты штата – от «Нью-Йорк Таймс» до «Покипси Игл-ньюс». В прессе его назвали зачинщиком вооруженного побега и «самым отъявленным» из беглецов.
Заголовки ошеломили Анну. «Я оцепенело уставилась на газету», – вспоминала она. Сердце колотилось. Рассудок метался между надеждой и ужасом. «Где он? Его схватили? Когда я увижу его? Он цел? Его ранили? Убили?» «Я понимала, что он даст о себе знать, как только окажется в безопасности».
Заплатив врачу в Олбани и пообещав прийти на следующий день для смены повязки на глазу, Бэрри сел на ближайший поезд до Нью-Йорка.