«Стукачу в Синг-Синге опасно» – статья под таким зловещим заголовком появилась в нью-йоркской «Дейли Ньюс» 28 июля – день, когда в эту тюрьму доставили Джеймса Монахана. Артура Бэрри поместили в одиночную камеру ради защиты – причем не только от болтливого, капризного подельника, но и от прочих арестантов, которые могли не потерпеть «крысу» в своих рядах. «Заключенные Синг-Синга, возмущенные тем, что Бэрри предал своего приятеля, – утверждала газета, – могли причинить ему физический вред».
Монахан находился под строгим наблюдением. «Я здесь не задержусь, – клялся он. – Сделаю отсюда ноги при первой же возможности». Число охранников на его ярусе удвоили.
Администрация Синг-Синга стала подумывать о переводе Бэрри в другую тюрьму, но потом решила избавиться от проблематичного Монахана. 4 августа, через неделю после поступления в Синг-Синг, его перевели в тюрьму Клинтон в поселке Даннемора рядом с канадской границей. Там содержали осужденных, которые считались опасными, неисправимыми или склонными к побегу. «Туда сгоняют всех самых отпетых преступников штата», – отметил журнал «Тайм», назвав тюрьму «братством агрессивных дегенератов». Представители манхэттенского криминалитета, содрогаясь от ужаса при мысли, что могут попасть в это далекое пенитенциарное учреждение, окрестили его «Сибирь».
В отсутствие Монахана опасения за безопасность Бэрри поутихли. Не было никаких сведений о том, чтобы кто-то из заключенных мог представлять для него угрозу, да и никто особо не горел желанием занимать чью-либо сторону в чужой вражде. Через две с лишним недели Льюис Лоус распорядился выпустить Бэрри из одиночки. «Мало чей рассудок, – отмечал начальник тюрьмы в своей книге, – в состоянии долго справляться с тяжким бременем, которым давит на него подобное содержание».
«Мне не понравилась эта часть про тяжелые работы», – посетовал Бэрри сразу после оглашения приговора, и эта претензия покоробила главного редактора газеты уэстчестерского городка Порт-Честер «Дейли айтем». «Любая работа чаще всего тяжелая: хоть на фабрике, хоть в офисе», – хмыкнул он в передовице, посвященной похождениям Бэрри – мол, он сам выбрал «жизнь, которая представлялась ему сладкой и приносящей “легкие деньги”,… и теперь должен заняться тяжелым трудом, который так ему претил».
Как оказалось, Бэрри увидел свое будущее рабочее место в первый же день. По пути в административный корпус Бэрри пересекал тюремный двор, благоустроенный с не меньшей скрупулезностью, чем территория любой из лонг-айлендских усадеб, куда ему довелось проникать. Посыпанные гравием дорожки обрамляли ухоженные лужайки, цветочные клумбы, группы розовых кустов. Тень создавали голубые ели и прочие деревья. Центром ландшафтного дизайна служил круглый фонтан с белыми лилиями и золотыми рыбками. Этот сад – или, как назвала его тюремная комиссия штата, «источник отдохновения для темных и угнетенных душ» – был творением бывшего главного редактора нью-йоркской газеты «Ивнинг Уорлд» Чарльза Чейпина, осужденного на срок от двадцати лет до пожизненного за убийство. Оказавшись на грани финансового краха, Чейпин в 1918 году застрелил спящую жену, дабы спасти ее, как он утверждал, от голода и нужды, намереваясь пустить пулю в голову и себе, но вместо этого отдал себя в руки полиции. При поддержке начальника тюрьмы и благотворителей, пожертвовавших семена, луковицы и саженцы, «Хозяин роз Синг-Синга», как стали называть Чейпина, превратил пыльный, усыпанный камнями тюремный двор в оазис жизни и цвета.
Бэрри примкнул к трем дюжинам узников, ухаживавших за садом под руководством Чейпина. Большинство из них, как и он сам, были новичками, которых согнали в старый корпус, где они ожидали своего первого назначения на работу. «Можете представить, насколько энергичные из них получаются помощники – ведь им разрешили на открытом воздухе упражняться с лопатами, совками и тяпками», – рассказывал Чейпин главному редактору журнала «Хаус энд Гарден».
Садовничать, конечно, физически гораздо легче, чем дробить камень или сгребать уголь, но Хозяин роз был очень требовательным боссом, он еще в редакции заслужил репутацию тирана. «Когда он отдавал команду, – вспоминал Бэрри, – я знал, обсуждению она не подлежит».
Чейпин приходил в ярость, если обнаруживал, что кто-то из бригады в его отсутствие прекращал работать. «Халтуры, – писал он начальнику тюрьмы, – мы не потерпим».
Бывший похититель драгоценностей и бывший газетчик нашли общий язык. Чейпин знавал Гарри Гудини – они познакомились, когда тот давал представление в Синг-Синге, а зрителям-невольникам наверняка не терпелось взглянуть на величайшего в мире артиста-«эскаписта» за работой. После смерти Гудини в 1926 году его вдова Бесс подружилась со знаменитым тюремным садовником и часто его навещала. Узнав, что Артур Бэрри и Анна Блейк были соседями и друзьями четы Гудини, Чейпин уговорил начальника тюрьмы сделать Бэрри постоянным членом садовой команды и пожаловал ему титул коменданта теплицы, где выращивал свои розы. Еще Бэрри помогал ему в создании самого замысловатого элемента сада – круглого, украшенного куполом вольера для тюремной коллекции попугаев и прочих экзотических птиц. Чейпин своих детей не имел, и называл Бэрри «сынок».
Сад был наиболее наглядным воплощением попыток Лоуса преобразовать Синг-Синг из самой жуткой тюрьмы в стране в самую прогрессивную. Бывший охранник с наивным лицом, но обладающий реформаторским задором и способностью сопереживать, он изучал практику социальной работы и уже в тридцать шесть лет, в 1920-м, получил ключи от Синг-Синга. На посту начальника он видел свою цель в перевоспитании правонарушителей, превращении их в законопослушных граждан. Охранникам, работающим среди заключенных, он запретил носить оружие, дабы построить доверие и разрядить напряженность. Всячески поощрялись занятия спортом, и на трибунах яблоку было негде упасть, когда бейсбольная или футбольная команда Синг-Синга принимала соперников из соседних городков и деревень. Критики ругали Лоуса – мол, он нянчится с арестантами и превратил тюрьму в «сельский клуб для преступников», а он в ответ приглашал провести двадцать четыре часа в тюремных стенах; никто так и не вызвался. «Обращайтесь с человеком как с собакой, и вы превратите его в собаку, – говорил он, – жестокая сила еще никого не исправляла».
Каждому вновь прибывшему заключенному присваивалась высшая категория, ему дозволялись четыре свидания в месяц по будням и одно – в воскресенье. Если он нарушал тюремные правила – а нарушением считались даже незначительные проступки вроде курения на работе, – то понижался в категории, число свиданий сокращалось до двух, и он мог даже получить прибавку к сроку. По мнению Лоуса, эта система служила «мощным стимулом к хорошему поведению».
Лоус знал Бэрри. Они познакомились в манхэттенском ресторане всего за пару месяцев до ареста. Когда они столкнулись в Синг-Синге, начальник дал ему совет.
– Не нарывайся на неприятности, – сказал он, – и все у тебя будет в порядке.
Бэрри построил на этом свой план. «Я был твердо настроен стать образцовым заключенным, – объяснял он позднее, – и подать заявление на досрочное освобождение как можно раньше».
Анна приезжала каждую неделю, порой – пассажиркой в машине Бесс Гудини, если та ехала на свидание к Чейпину. Посетители и заключенные сидели на деревянных табуретках, их не разделяли ни барьеры, ни перегородки, а парам дозволялось обниматься и целоваться. «Я жила тем днем, когда он ко мне вернется, – рассказывала Анна о своей надежде, что сочетание хорошего поведения с урезанным минимальным сроком подачи на досрочное освобождение сократит его четвертьвековое пребывание в неволе. – Я знала, ждать все равно придется долго, но была согласна». Она подумывала перебраться в Оссининг, чтобы быть поближе к Бэрри, и сказала в интервью «Нью-Йорк Таймс», что посвятит свою жизнь «его вызволению». Вскоре она покажет, на что готова пойти, лишь бы вернуть мужа.
Тем летом в Синг-Синг приехала «Нью-Йорк Джайентс» на товарищеский матч по бейсболу с местной командой, «тюремной девяткой». Спортсмены высшей лиги без труда выиграли со счетом 12:4. Когда не пойманный аутфилдером мяч исчез за стенкой тюрьмы, сообщала «Йонкерс Геральд», все полторы с лишним тысячи болельщиков на трибунах «проводили его полным зависти взглядом». В сентябре, когда Джин Танни победил на ринге бывшего чемпиона Джека Демпси и сохранил за собой мировое лидерство в тяжелом весе, трансляцию из Чикаго разрешили слушать в Синг-Синге всем без исключения, даже обитателям камер смертников.
В постоянном потоке знаменитостей, судебных чиновников и университетских студентов, приезжавших в Синг-Синг на экскурсию, Бэрри наверняка замечал то Демпси, то Бэйба Рута, то актеров Джимми Дуранте и Эдварда Робинсона. Для многих экскурсантов гвоздем программы была возможность посидеть на электрическом стуле. На Рождество Бэрри – как и остальные заключенные – получил в подарок коробку с сигаретами, конфетами и яблоками, а также кофе, кекс, кусок пирога и – неутешительное напоминание о том, что жизнь мало-помалу проходит, – календарь на 1928 год.
Досуг Бэрри посвящал чтению, пытаясь – как он объяснял позднее – «заполнить огромные пробелы» в образовании, возникшие из-за отсидок в реформаториях. В тюремной библиотеке имелось пятнадцать тысяч томов – от романов Луизы Мэй Олкотт до мало кому известных военных мемуаров вроде «Охоты в краю зулусов». В его распоряжении были тридцатитомная американская история, биографии Кромвеля, Джефферсона, Наполеона и Вашингтона, свыше четырехсот книг о путешествиях и приключениях, вслед за персонажами которых летела фантазия Бэрри. Его внимание привлек замеченный в каталоге заголовок – «Руководство золотоискателя»: под такой обложкой можно было поместить историю его жизни. Также библиотека располагала старыми выпусками «Харперса» и прочих журналов. Лоус разрешал заключенным читать свежую нью-йоркскую прессу, отвергая расхожее мнение, что раздутые до сенсаций газетные сообщения о преступлениях могут «дурно повлиять» на них. «Если эти новости годятся, чтобы их читали у себя дома все кто угодно, от школьницы до ее дедушки, – возражал он, – то я не вижу, почему их нужно запрещать здесь».
Бэрри освоился в тюремной рутине, вошел в колею тюремной жизни. В шесть утра всех будил звонок. Заключенные одевались и выходили из камер с ведрами нечистот в руках – Лоус называл эту часть «зловонный марш», – дабы опорожнить их в открытую сточную трубу. Они работали семь часов и принимали пищу за длинными столами в похожем на пещеру обеденном зале. После работы болтали, курили или играли в догонялки в саду Чейпина. Каждый вечер показывали кино, чтобы люди меньше находились запертыми в местах ночлега – тесных, сырых камерах, «самых крошечных в стране помещениях», как выразилась «Нью-Йорк Таймс», «куда когда-либо загоняли человека».
Эти кошмарные камеры вскоре опустеют. На склоне холма над Синг-Сингом строились новые корпуса, после открытия которых он превратится в одну из самых современных и прогрессивных американских тюрем. Отапливаемые, хорошо освещенные камеры там будут размером с небольшую спальню, в каждой – свой туалет с раковиной. Заключенным разрешат вешать на стены картинки, а на зарешеченные окна – шторы и даже слушать радио. Новые камеры с окнами, смотрящими на запад, дадут возможность любоваться закатами над долиной Гудзона. Несколько сотен заключенных с короткими сроками или хорошей репутацией переселились туда уже в 1928-м, и Бэрри ожидал, что вскоре войдет в их число.
Полицию Нассо с самого начала не оставляли подозрения, что кража у Ливерморов не обошлась без участия кого-то из своих. Эту точку зрения разделял Чарльз Шератон, детектив из агентства Бернса, выследивший Джеймса Монахана. И они сошлись во мнении, что виновным может быть тридцатидвухлетний Эдгар Кейн, который шесть лет проработал шофером у матери Доротеи Ливермор. Ливерморы уволили его за год до ограбления, и он вполне мог точить на них зуб. Кейн знал планировку особняка в Кингс-Пойнте. Кроме того, он был знаком с Бэрри и Монаханом, которые частенько наведывались в гарлемский ночной клуб, открытый им в 1926-м. Элвин Эдвардс, называвший это заведение «бандитской забегаловкой», не сомневался, что именно Кейн навел грабителей и сам стоял на стреме.
Кейн бросил жену с десятилетней дочкой и исчез в мае 1927-го, что по времени примерно совпадало с ограблением. Эдвардс считал это доказательством вины. Шератону удалось проследить маршрут Кейна – через север штата до Монреаля, но дальше следы терялись.
Перед Рождеством 1928 года Шератон по наводке обнаружил его работающим на матрасной фабрике в Кеноше, Висконсин, к югу от Милуоки. Экстрадированный и обвиненный в незаконном проникновении с кражей, Кейн настаивал на своей невиновности. «Я буду бороться! – заявил он. – У них на меня ничего нет». Но он ошибался. Оказалось, что Монахан в своих показаниях однажды упомянул его как соучастника.
Бэрри тоже привезли в Минеолу. За несколько недель до того апелляционный суд штата вынес решение, что дела о тяжких преступлениях обязательно должны проходить через большое жюри. Это постановление ввергло всю судебную систему в хаос, создало «нелепейшую путаницу», как выразилась одна газета в раздраженной передовице. Бэрри был одним из примерно девяти тысяч заключенных, признавших свою вину, минуя большое жюри, которое теперь могло оспорить их приговоры. Чтобы оставить Бэрри за решеткой, Эдвардс нашел простое решение – попросил большое жюри Нассо рассмотреть обвинение Бэрри в ограблении Ливерморов вместе с делом Кейна.
28 декабря буднично попыхивающего сигаретой Бэрри доставили в наручниках из Синг-Синга к зданию суда в Минеоле, и вооруженные охранники повели его внутрь. Когда ему предоставили возможность свидетельствовать перед большим жюри против Кейна, он отказался. Как он утверждал позднее, там попросту нечего было рассказывать. Единственное преступление Кейна состояло в том, что однажды в баре он мимоходом упомянул своих бывших работодателей-богачей, а Бэрри и Монахан подхватили наводку, причем сам Кейн про их планы ничего не знал. Большое жюри подтвердило обвинение против Бэрри и Монахана из тех же четырех пунктов (ограбление, воровство, хранение краденого), два – за Ливерморов, два – за гостивших у них Аронсонов.
Суд над Кейном состоялся через несколько дней. Группа вооруженных охранников ввела в зал Монахана в наручниках. Тот вдребезги разбил обвинения, предъявленные властями штата, заявив, что Кейн не «указывал» местоположение усадьбы Ливерморов, а он, Монахан, нашел ее сам. И никакого Кейна в ночь ограбления с ними тоже не было.
Отчаянно пытаясь спасти дело, Эдвардс подошел к своему главному свидетелю.
– Разве вы не говорили мне, что Кейн поехал к Ливерморам вместе с вами? – настаивал он. – И что вы заплатили ему триста долларов?
– Нет, – ответил Монахан. – Не говорил.
Добивающим ударом стали показания Доротеи Ливермор. Она охарактеризовала Кейна как честного и надежного работника, которому она доверяла настолько, что однажды отправила его к Картье забрать для нее драгоценности. Просовещавшись три часа, суд освободил Кейна и снял с него остальные обвинения.
В следующем месяце снова судили Бэрри, и снова, как и в 1927-м, он признал вину. И снова тот же Льюис Смит присудил ему двадцать пять лет тюрьмы за вычетом уже отбытых полутора лет. Называя судейским чиновникам свои личные данные, Бэрри впервые объявил, что они с Блейк состоят в браке.
Когда Монахана везли в поезде обратно в тюрьму Клинтон, он на остановке в Олбани затеял драку с одним из охранников, высвободил руки из наручников и проломился через окно пульмановского вагона. Другой охранник сделал два предупредительных выстрела. Оглушенного и перемазанного кровью из порезов на голове Монахана схватили и вернули в вагон. Отвечая на вопросы окруживших его газетчиков, Эдвардс признал, что предложение Монахана дать показания против Кейна было лишь уловкой, чтобы оказаться вне тюремных стен и попытаться бежать.
А Бэрри тем временем увезли в другое место, в двухстах пятидесяти с лишним милях от Нью-Йорка. Еще 30 декабря 1928 года, после того как большое жюри подтвердило обвинения, его перевели из Синг-Синга в Оберн, старейшую в штате тюрьму в тридцати милях от Сиракьюса, среди озер Фингер. Этот внезапный перевод, который, скорее всего, объяснялся необходимостью разгрузить переполненный Синг-Синг, стал ударом для Бэрри и Анны, которой для свиданий теперь понадобится совершать долгие поездки. Она добилась встречи с Лоусом, где умоляла его изменить решение, но перевод остался в силе.
После вынесения повторного приговора Бэрри обратился к Эдвардсу и судье Смиту, чтобы те порекомендовали оставить его в Синг-Синге. Просьбу проигнорировали, и Бэрри отправили назад в Оберн. Но долго он там не задержится.