Через пару часов после оглашения приговора закованного в наручники «вора с лестницей» впихнули в машину между двумя другими осужденными – и вот он снова в Уэстчестере. Проезжая Йонкерс, Ардсли и другие здешние городки, Артур Бэрри наверняка узнавал некоторые из промелькнувших в окне роскошных вилл. Под конвоем трех помощников шерифа округа Нассо, один – с обрезом в руке, они направлялись в Оссининг, поселок в шестидесяти милях от Минеолы, и прямо на север – вверх по Гудзону от Манхэттена, где стояла тюрьма Синг-Синг. Она снискала настолько дурную славу, что фраза «отправиться вверх по реке» стала означать «оказаться за решеткой» и, как отметила нью-йоркская «Дейли Ньюс», «ввергала в ужас любого преступника».
Машина остановилась у южного въезда в тюрьму. Металлические двери с тяжелым скрипом отворились, и пассажиров передали местным охранникам. Над ними нависали утыканные сторожевыми вышками стены, а справа высился длинный прямоугольный жилой блок, зловещее, похожее на массивный каменный гроб здание с камерами для заключенных – здесь его называли «большой дом». Новые арестанты – вспоминал начальник Синг-Синга Льюис Лоус – стояли «обмякшие и пришибленные, напоминая запуганных побитых собак». Сзади захлопнулись металлические ворота во внешний мир, «словно смертоносные челюсти голодной акулы».
– Сюда! – скомандовал охранник, когда с Бэрри сняли наручники. Его отвели в низкое строение из желтого кирпича. Бывший «дом смерти», где в свое время более двухсот человек попрощались с жизнью на электрическом стуле, позднее переделали в административный корпус.
Там ему пришлось ответить на десятки вопросов для регистрационного журнала. Туда внесли его настоящее имя и псевдонимы – Артур Гибсон, Артур Уильямс, Артур Каммингс. Ему тридцать, но, называя возраст, он состарил себя на шесть лет. В журнале было отмечено чистосердечное признание, учтены три недели, которые он провел в минеольской тюрьме, а также срок военной службы. Он ответил отрицательно на вопрос о наркотиках и положительно – на вопрос о курении. Образование? Он сказал, что окончил старшую школу, но умолчал о проблемах с законом в подростковом возрасте. Защищая Анну, он продолжал утверждать, что не женат. Сказал, что регулярно посещает церковь, и ни слова о том, что любимые храмы – подпольные бары и игорные заведения. Занимался торговлей и на момент ареста зарабатывал тридцать пять долларов в неделю, а клерк – который газет, очевидно, не читал – простодушно все это записывал. Один из последних вопросов – почему он нарушил закон? Большинство заключенных винили во всем алкоголь и игры, а каждый седьмой, по наблюдениям Лоуса, утверждал, что невиновен. Бэрри же объяснил свои преступления тем, что попал в «дурную компанию».
Человек, похитивший драгоценности на миллионы долларов, сдал скудные пожитки – пару наручников, запонку для воротника сорочки и сто пять долларов тридцать пять центов наличными. Тюремщики предпочитали иметь дело с теми, кто будет сидеть пожизненно, поскольку тогда не надо учитывать потенциальное условно-досрочное освобождение. Бэрри, «заключенного № 80071», могли освободить после двадцати одного года отсидки. Самую раннюю дату возможного выхода на свободу позднее вписали в журнал карандашом – 12 апреля 1948 года. Он выйдет отсюда в лучшем случае в пятьдесят один год.
Потом его повели «одеваться». Сначала приказали все с себя снять и встать под душ, обыскали на предмет наркотиков и прочей возможной контрабанды. Его обычную одежду забрали, а вместо нее выдали тюремную форму – серую куртку, серые штаны и рабочую рубашку в тонкую полоску. После медосмотра вручили ведро со стеллажа в тюремном дворе и отвели в камеру.
На первые несколько недель новеньких помещали в «Галерею Тринадцать» – так назывался один из ярусов на шестом этаже «большого дома». Помещения в столетнем здании были холодными, темными, сырыми и плохо вентилировались – пережиток времен, когда в тюрьму сажали не перевоспитать, а наказать. «Здесь одна лишь безнадежность, которая протягивает свои наводящие ужас руки и хватает тебя, – описывал Лоус ощущения человека, попавшего внутрь, – один лишь гнет, который придавливает твой дух, словно гигантский жернов».
Стальная дверь с решеткой наверху захлопнулась, и Бэрри остался запертый в похожей на подземную темницу камере. Два метра в высоту, чуть больше – в длину и около метра – в ширину, куда еле помещалась узкая койка с соломенным матрасом. Лампочка в изумрудно-зеленой сетке излучала зловещее свечение. Вместо водопровода – оловянная кружка, которую наполнял во время обхода охранник, когда захватывал с собой кувшин с водой. Вместо туалета – выданное во дворе ведро. Откидная крышка не спасала от тошнотворной вони.
Из-за крупных серых плит на стенах, полу и потолке камеры походили на гроты, вырубленные в монолитной скале. «Каморки из холодного камня», как назвал их Лоус. Один из бывших заключенных говорил, что камера была размером «не больше могилы мертвеца», а другой сказал, что это дыра, куда «даже самого заклятого врага не засунешь», творение «самого дьявола». Чарли Чаплин, один из знаменитостей, приезжавших полюбопытствовать, что такое Синг-Синг, ступил было в одну из этих клаустрофобских камер, но тут же выскочил оттуда. «Боже мой! – воскликнул он. – Это бесчеловечно!» Когда в первую ночь гас свет, – писал Лоус, – большинство попавших в Синг-Синг новых арестантов, «даже самые закоренелые и бесчувственные», впадали в отчаяние. Они рыдали.
Новичков держали обособленно. Они покидали камеры только для приема пищи, медицинских и психологических осмотров и тестов, где определялось, нуждаются ли они в исправительном обучении. После этих экспертиз администрация решала, куда направить заключенного – сидеть в теплом местечке вроде библиотеки, трудиться на одну из тюремных фабрик, выпускающих обувь, одежду, мебель и прочие товары, или горбатиться на каторжных работах – добывать камень или нагребать лопатой и таскать уголь для котлов.
Бэрри сфотографировали в профиль и анфас и взяли у него отпечатки пальцев, которые он никогда не оставлял на месте преступления. Но его пребывание в «Галерее Тринадцать» вдруг резко прервалось. Заключенного № 80071 хотят видеть в Минеоле.
Гордон Херли, черноволосый, с худощавым лицом детектив из Нассо тридцати с небольшим лет, беседовал с владельцем гаража в Саунд-Вью, приморской деревеньке в дюжине миль к западу от Нью-Лондона, Коннектикут. Не видел ли он купе «Нэш»? Двухместный, с вытянутой мордой, с жестким верхом и местом под откидное сиденье сзади. Зеленый. Недавно купленный. Пока Херли говорил, в боковом поле зрения мелькнула несущаяся по дороге зеленая машина. Он бросился к окну гаража и успел увидеть, как только что описанный им «Нэш» притормозил за коттеджем неподалеку. Херли подозвал напарника, частного сыщика Чарльза Шератона, и они рванули к своей машине. Встав перед коттеджем, они вынули револьверы.
– Давай к задней двери! – скомандовал Херли. – А я присмотрю за передней.
Водитель «Нэша» в окно увидел бегущего за дом Шератона и ринулся к выходу. Он выскочил из передней двери, потом, схватившись за опору крыльца, крутанулся вокруг нее, спрыгнул на землю и бросился бежать.
«Он вылетел из дома как молния, – вспоминал Херли. – Никогда не видел, чтобы человек его возраста так резво передвигался».
Херли дважды выстрелил. Вторая пуля попала бегущему в левую ногу, и тот упал лицом в траву. Детектив прыгнул на него и прижал к земле.
– Дернешься, – рыкнул он, – убью.
Раненый положил ладони на затылок. Продолжая сжимать револьвер, Херли свободной рукой быстро его обыскал. Лежащая под ним добыча – предупредили его – обычно носит с собой два пистолета и не сдастся без борьбы. Но человек оказался безоружным.
Это произошло утром 7 июля, через шесть дней после доставки Бэрри в Синг-Синг. Неуловимый Бостон Билли Уильямс оказался наконец под стражей.
Херли в полиции Насо считался асом и был одним из арестовавших Бэрри детективов. Он охотился за Джеймсом Монаханом уже не первую неделю. А Шератон – и того дольше, еще с осени 1926-го, когда Перси Рокфеллер обратился к ним в детективное агентство Бернса, чтобы найти «работника второго этажа», пробравшегося в неприступную, как крепость, усадьбу Оуэноук. Хотя ту кражу провернул – и оставался главным подозреваемым – Бэрри, Шератон был убежден, что Монахан либо помогал ему, либо вообще умыкнул бриллианты Рокфеллеров в одиночку. Херли и Шератон с благословления начальника сыскного отдела Гарольда Кинга пару дней назад объединили усилия и, сверив записи, увидели, что следы подозреваемого ведут из Вустера в Коннектикут, а именно – как удалось установить – в Саунд-Вью. Необходимый им прорыв случился, когда они увидели новую машину Монахана.
Его отвезли в ближайшую больницу. Ранение оказалось пустяковым – меткая пуля Херли прошла под коленом навылет, не задев кость. «Лучше бы она попала в голову», – пошутил Монахан в разговоре с материализовавшемся в больнице репортером. Детективы сели на паром до Лонг-Айленда и доставили задержанного в Минеолу уже в тот же день.
Окружной прокурор Элвин Эдвардс допрашивал его пять часов. Бэрри на допросе был немногословен, – отметил Эдвардс, – а вот Монахан держал себя «развязно и презрительно». Он отрицал какую бы то ни было причастность к ограблению Ливерморов и поднял на смех предположение, будто он главарь банды из двух человек. Утверждал, что всегда промышлял мелким воровством, пока Бэрри не вовлек его в свои рейды по загородным виллам – в «великосветский рэкет», как выразился Монахан. «Бэрри – крыса», – хрипло проворчал он. По его словам, Бэрри указал на него как на подельника в краже у Ливерморов «из обиды». «У нас вышла стычка, и он решил выместить на мне злобу».
Ему предъявили заявление Бэрри об убийстве полицейского из Скарсдейла Джона Харрисона. «Монахан явно напуган возможным обвинением в убийстве», – сообщил Кинг репортерам. Эдвардс в выражениях не стеснялся: «Он боится, что его “поджарят” на электрическом стуле».
По обвинению в ограблении Ливерморов его повели в суд под председательством судьи Льюиса Смита – в зал заседаний, где совсем недавно вынесли приговор Бэрри. «Спокойный, галантный, остроумный преступник-профессионал» – как описал его Джон О’Доннелл из «Дейли Ньюс» – шел, слегка прихрамывая из-за ранения. «Если бы у меня вчера в ботинке лежала ножовочка, сегодня меня бы здесь не было», – сказал он охранникам. Они не поняли – это он шутит или доводит до их сведения?
Когда закончилось чтение четырех пунктов обвинительного акта, где фигурировали ограбление, воровство и хранение краденого, Монахан заулыбался и принял слегка скучающий вид. Он рассеянно потер плешь на затылке. «Невиновен», – сказал он, когда его попросили ответить на предъявленные обвинения. Его отправили в окружную тюрьму – ожидать суда.
Судья Смит подписал ордер о доставке Бэрри в Минеолу для дачи свидетельских показаний против бывшего напарника.
«Если оба окажутся в одной комнате, – пошутил Эдвардс после слушания, – за последствия не отвечаю».
Звездный свидетель против Монахана прибыл из Синг-Синга в окружную тюрьму Нассо 11 июля в начале одиннадцатого утра. Унылая тюремная роба уступила место костюму с галстуком, платком в нагрудном кармане и кепке-восьмиклинке, выделявшейся среди окружавших его канотье и федор. Лонг-айлендский «вор-франт», как назвали его в одном из заголовков, вернулся.
Следующие две недели Бэрри потратил, в основном курсируя между тюрьмой – где ему подобрали камеру на максимальном удалении от Монахана – и залом заседаний большого жюри. Анну Блейк тоже вызвали в суд, и ей, как и ее мужу, не терпелось расквитаться с Монаханом за предательство. Как она отреагировала на новость об аресте Монахана? – полюбопытствовал один из репортеров. «Чуть не умерла от восторга», – ответила она.
Монахан проводил время, поглощая килограммами мороженое, которое он заказывал для борьбы с аномальной жарой, и раздавая советы сокамерникам. «Терки с полицией того не стоят», – гласил один из перлов его мудрости. «Не путайся с бабами», – проворчал он, услышав, что бывшая подруга одного из арестантов помогает полиции. «Ты веселишься, пока весело, – сказал он репортеру из “Бруклин Дейли Игл”, пришедшему его навестить, – но какой в этом прок, если потом попадаешь в тюрягу?»
Джесси и Доротею Ливермор вызвали в Минеолу взглянуть на Монахана, но они его не узнали. А вот Аделаида Каучмен с двумя ее сыновьями и Натан Джонас заявили, что вооруженный вор, который залезал к ним, – это именно он. Ситуация изменилась, теперь это уже не «слово против слова». Заявлениям Бэрри «была бы грош цена без подтверждающих фактов», как отметила «Дейли Игл». Но поскольку на руках были показания четырех заслуживающих доверия свидетелей в пользу его слов, Монахану светил приговор по меньшей мере за два ограбления.
Его проблемы с законом продолжали множиться. В середине июля большое жюри предъявило ему обвинения в кражах у бизнесмена Гарольда Талботта, пионера поло Томаса Хичкока и архитектора Джона Гринлифа – это в дополнение к ограблениям Каучменов и Джонаса. Его вот-вот будут судить по делу Ливерморов за ограбление, воровство и хранение краденого. Эдвардс заявил, что будет добиваться для Монахана пожизненного заключения в соответствии с принятыми год назад в штате Нью-Йорк законами Боме, ужесточившими наказания для рецидивистов. Власти Уэстчестера, в свою очередь, тоже могли инкриминировать ему совместные с Бэрри ограбления в их юрисдикции. Полиция вернулась к отпечаткам пальцев и результатам баллистической экспертизы из дела об убийстве полицейского, угрожая привлечь Монахана к ответственности, и если он не попадет на электрический суд в Нью-Йорке, то имеет все шансы угодить в петлю в Коннектикуте за другое убийство. Когда после ареста его фотографии попали на первые полосы газет, сразу три свидетеля узнали в нем бандита, застрелившего в 1922 году Питера Вагнера рядом с танцевальным клубом в Бриджпорте, – тем самым они наконец сняли с Бэрри подозрения в том убийстве. Коннектикутские власти уже начали рассматривать возможность вынесения обвинений и выдачи ордера на экстрадицию.
Окружной прокурор предложил Монахану сделать выбор: или он продолжает в том же духе, рискуя оказаться на электрическом стуле, или сознается в соучастии в лонг-айлендских ограблениях и получает тюремный срок, достаточно длительный – как сказал ему Эдвардс в одной из бесед, – чтобы власти в других юрисдикциях утратили к нему интерес.
Но Монахан рассматривал и третий вариант. Он уже однажды дал понять, что попытается бежать. «Из этой жестянки, – хвастался он сокамерникам в первый вечер, – выбраться проще простого». Припасенную после обеда ложку он тер о стену, пока она не стала похожа на отмычку, но через пару дней после решения большого жюри ее обнаружили. Охранники в наказание перетащили лягающегося и орущего Монахана в одиночную камеру.
«Я тут с ума сойду! – вопил он в убого обставленном помещении. – Выпустите меня из этой конуры!» Он крыл охранников на чем свет стоит и колотил по решеткам так, что его было слышно даже в том конце, где сидел Бэрри. Потом отверг обед, состоявший из хлеба и воды, и поджег матрас – по всей видимости, спичками, которые умудрился припрятать. Почувствовав запах дыма, охранники унесли пострадавший матрас, и Монахану осталось лишь попытаться уснуть на голых металлических перекладинах койки.
Перед судом он предстал в мятом костюме, как отметил один репортер, «с остекленевшим взглядом и дрожащий как осиновый лист».
Убежденный, что своим эксцентричным поведением Монахан готовит почву для заявления о невменяемости, Эдвардс назначил психиатрическое обследование. Психиатры сочли его нормальным.
Еще до конца месяца он признал себя виновным в целом ряде ограблений первой степени и краже имущества в крупных размерах – драгоценностей Гарри и Реджины Аронсон в доме у Ливерморов. Безжалостные заголовки сулили, что ему впаяют до восьмидесяти лет. Монахану предложили шанс скостить часть срока, если он припомнит места, где может быть спрятано хоть что-то из похищенного, и одно его воспоминание стало причиной настоящих поисков драгоценностей неподалеку от Дарьена, Коннектикут. Незадолго до ареста – если верить Монахану – его в тех местах остановил сотрудник полиции штата за быструю езду, но вскоре отпустил восвояси. Поскольку в машине лежало жемчужное ожерелье Доротеи Ливермор, он занервничал и забросил ожерелье в придорожные кусты в надежде позже за ним вернуться. На поиски жемчугов в Коннектикут отправили людей во главе с детективом Гордоном Херли, но они так ничего и не нашли.
В новом сером костюме, весь опрятный, Монахан покачал головой в ответ на вопрос судьи Смита, не хочет ли он сказать что-нибудь перед оглашением приговора. «Пятьдесят лет тяжелых работ», – объявил судья. То есть срок вдвое больший, чем получил Бэрри несколько недель назад, и, как отметила пресса, равносильный пожизненному заключению. На досрочное освобождение Монахан сможет претендовать не раньше 1969 года, когда ему уже стукнет семьдесят три. Как и предсказывал Эдвардс, суровый приговор удовлетворил другие юрисдикции, и они отказались преследовать его за остальные преступления, включая убийство.
По пути от суда к машине конвоируемый Монахан поднял закованные руки и послал воздушные поцелуи немногочисленным молодым женщинам, торчавшим в окнах, чтобы поймать последний взгляд человека, которого «Дейли Ньюс» окрестила «Красавчик Браммел[40] из мира домушников». Еще утром, шагая в суд, он сунул одному из зевак клочок бумаги. Там были детские стихи, написанные для Бэрри, «грязной крысы», которая засадила его за решетку. Одна из строф гласила: «Я настучал на друга / Чтобы спасти подругу».
Бэрри, чьи показания более не требовались, вернули назад в Синг-Синг. Туда же теперь везли и Монахана.