Через четыре дня после ареста Артур Бэрри появился в дверях окружного суда Нассо и вышел на полуденное солнце. Белый купол семь с половиной метров высотой блестел, словно гигантская жемчужина, нависая над железобетонным, под гранит, фасадом здания. Температура скакнула до двадцати семи градусов, а прохладный юго-западный ветерок сбивал облака в сулящие грозу тучи. Тот день выдался настолько жарким, что один человек на Манхэттене даже упал прямо на улице в обморок, и прохожему пришлось приводить его в чувство. «Дейли Ньюс» объявила 9 июня «первым днем настоящего лета».
Но Бэрри, шагавший к припаркованным машинам, излучал невозмутимость и уверенность. Двубортный пиджак серого в тонкую полоску костюма был, вопреки жаре, застегнут на все пуговицы. Из нагрудного кармана выглядывал белый платок, широкополая шляпа под стать костюму, щеголевато сдвинутая чуть набок, прикрывала глаза от солнца. Фотографов, прождавших этого момента несколько часов, он наградил сверкающей улыбкой. «Он вышел с видом человека, совершающего беспечную прогулку», – отметила «Бруклин Дейли Игл». Казалось, он не замечал, что его рука прикована наручниками к руке шагающего рядом детектива.
Бэрри с конвоиром устроились на заднем сиденье второй машины в колонне. Анна Блейк, которой разрешили его сопровождать, села справа. Спереди рядом с водителем разместился Гарольд Кинг. Передняя машина с детективами отъехала от края тротуара, вслед за ней тронулась машина Бэрри, а сзади пристроился коп на мотоцикле. Замыкали колонну еще пять автомобилей, битком набитых репортерами и фотографами.
Они направлялись к Боксвуд Мэнор, вилле риэлтора Харви Шаффера неподалеку от Грейт-Нека. Она была одной из восемнадцати построек в списке нераскрытых краж Кинга. Бэрри согласился объехать их и показать, в каких из них они с Монаханом поработали осенью 1925 года. Газетчики назвали эту поездку «туром пропавших бриллиантов» и походом «по воровской тропе». «Это будет, – пообещал им Бэрри, – примерно как полистать “Светский календарь”».
Всю дорогу, все девять миль, Бэрри правой рукой, свободной от наручников, обнимал Анну за талию. Репортеры в задних машинах видели, как они целуются. «Он вел себя как студент на свидании, – рассказал Джон О’Доннелл читателям “Дейли Ньюс”, – а не опасный преступник, которому выпала, скорее всего, последняя возможность насладиться поездкой на открытом воздухе, прежде чем его отвезут обратно в тюрьму».
Когда они приехали к Шафферу, наручники сняли, и Бэрри с Кингом отправились на прогулку вокруг дома. За ними следовал детектив с пистолетом-пулеметом Томпсона.
– Держитесь сзади! – предупредил конвоир подтянувшихся репортеров. – Если этот парень соберется бежать, мне нужно, чтобы в поле зрения больше никого не было.
Узнав дом, Бэрри остановился у одной из опор крыльца.
– Мы с Уильямсом залезли сюда поздно вечером, и я помог ему забраться по этому столбу, – рассказал он. Сам Бэрри, по его словам, стоял на стреме, а Монахан проник в дом через окно на втором этаже.
Вдруг он прервался на полуслове, с удивлением заметив стенографистку из прокуратуры, конспектирующую его рассказ.
– Вы все записываете? – спросил он Кинга.
– Да, разумеется.
– Я не буду дальше рассказывать и вообще ничего больше не буду делать, пока не поговорю с окружным прокурором.
Колонна вернулась в Минеолу. Бэрри уже сознался в краже у Ливерморов. А накануне признал себя виновным в некотором количестве ограблений первой степени и краж в крупных размерах, так что теперь ему светил большой тюремный срок. Он сотрудничал со следствием. Но отправился в эту поездку без адвоката-консультанта – как ни странно, у него никогда не было адвокатов, – и только потом понял, что рискует, ведь ему могут предъявить обвинения во всех кражах, в которых он признался. Лишь встретившись с Эдвардсом и получив от него подтверждение, что его будут судить только за ограбление Ливерморов, он согласился продолжить экскурсию по усадьбам.
У Бэрри в тот день было еще одно мероприятие. Он давал показания перед большим жюри по поводу роли Монахана в деле Ливерморов. Самих Ливерморов тоже вызвали, и на входе в здание суда их поджидали репортеры. Один из них поинтересовался мыслями супругов по поводу человека, который признался в том, что проник к ним в дом, держал их в заложниках и украл их ценности.
– Я знаю, он ужасный, – ответила Доротея Ливермор, – но разве он не очарователен?
На следующий день Кинг организовал новый раунд прогулок по местам преступлений. Полиция рассчитывала, что эти экскурсии помогут понять, действительно ли подозреваемый узнаёт эти места, и оценить, говорит ли он правду. Одним из первых пунктов стал Эвермор. Доротея Ливермор пригласила их в дом. Пристегнутый наручниками к детективу Бэрри знал здешние комнаты и подробно пересказал его диалоги с супругами в ночь ограбления. Ради проверки Кинг спросил, известно ли ему, что находится за резными дверями в коридоре.
– Известно, – ответил Бэрри. – Там шляпки.
Доротея открыла дверь и показала свою коллекцию шляп.
Всего в программе было полдюжины остановок. «Джентльмен-грабитель, – отметил Джон О’Доннелл, – вел себя спокойно и беззаботно, словно воскресный гость у старой знакомой». По словам Бэрри, во все дома проникал Монахан, а он стоял на стреме, и лишь однажды сделал все сам.
Оглядывая одну из усадеб, Бэрри фыркнул: какой-то вор неуклюже вскрыл окно ломиком.
– Нет, – ответил он на вопрос, не его ли это рук дело, – мы работали только по высшему разряду.
Золотой значок и нитка четок, найденные среди предметов, изъятых у Бэрри на станции, выдавали в нем того самого «вора с лестницей» из округа Уэстчестер. Брокер с Уолл-стрит Костер Стирс опознал четки как один из предметов общей стоимостью десять тысяч долларов, похищенных двумя грабителями в прошлом июне из его порт-честерского дома, – они лежали в золотой шкатулке с инициалами его жены на крышке. А украденный в 1926 году почетный значок помощника шерифа принадлежал Альфреду Берольцхаймеру из Тарритауна.
Помощника окружного прокурора Фрэнка Койна командировали из Уайт-Плейнса[39] в Минеолу допросить Бэрри, который сознался в уэстчестерских кражах. «Он совершил в нашем округе столько краж, – рассказывал Койн в интервью, – что даже не мог назвать точное число».
И тут Бэрри сделал шокирующее заявление. «Монахан, – сказал он Койну, – убил полицейского». Четыре года назад, летом 1923-го, они вдвоем угнали в Уэстчестере машину, и их остановил сержант полиции Скарсдейла Джек Харрисон. По словам Бэрри, сам он бросился в рощу, и уже пробежал где-то с полмили, когда услышал два выстрела. На следующий день, уже в Нью-Йорке, Монахан рассказал ему, что «пришлось пришить копа, который совал нос в мои дела». Во время драки он выхватил у Харрисона – тридцатилетнего отца троих детей – револьвер и выстрелил в руку и в грудь. Тот револьвер до сих пор у Монахана, он показывал его Бэрри.
Койн был склонен поверить в эту историю. Бэрри упомянул, что потерял там свою кепку, а чья-то темно-коричневая кепка в самом деле фигурировала в числе скудных улик, найденных следователями, работавшими на месте преступления. Но помощник прокурора сомневался, что одних показаний Бэрри достаточно для обвинения Монахана в убийстве. «Для обвинительного вердикта у нас слишком мало улик, – признавал он. – Если дело дойдет до суда, получится слово против слова». Но если Монахана схватят, ему все равно светит большой срок за грабеж.
«Его будет трудно взять живым, – предупредил Бэрри, будто рекомендуя полиции сначала стрелять, а потом уже задавать вопросы. «Монахан носит бронежилет, – сказал он, – и у него под пиджаком спрятаны два револьвера. Он отчаянный малый, и, если загнать его в угол, он попытается пробить себе дорогу пулями, скорее рискнет жизнью, чем сдастся».
Монахан сделал ответный выстрел, отправив в «Нью-Йорк Таймс» письмо, где заклеймил Бэрри лжецом и обвинил его в убийстве Харрисона. «Вам надо быть с Бэрри поосторожнее, ведь он прирожденный вор, прирожденный прощелыга», который «брата родного отправит на электрический стул», – говорилось в написанном карандашом послании со штампом Род-Айленда на конверте. «Харрисона убил он. Я докажу это, когда меня схватят». Полиция сравнила письмо и подпись с образцами почерка беглеца из тюрьмы и заключила, что автор – действительно Монахан.
Полицейское управление Нассо получило анонимный звонок с угрозами возмездия за «стукачество» Бэрри, и его перевели в окружную тюрьму с задней стороны здания суда, там было безопаснее. У тюрьмы поставили охрану с пулеметами.
Эдвардс согласился, чтобы Бэрри опознал обворованные дома в Уэстчестере. И Кинг с парой вооруженных помощников шерифа повезли Бэрри в однодневный тур. Маршрут держали в тайне, чтобы исключить засаду. Они исколесили весь округ вдоль и поперек, навещая усадьбы в Ардсли, Йонкерсе и прочих городках, где Бэрри орудовал несколько лет. Он узнал как минимум четырнадцать домов, которые, по его словам, ограбили они с Монаханом, и заявил, что напарник провернул еще множество краж самостоятельно.
Когда они подъехали к одной из вилл в Рае, к ним вышел хозяин, сорокалетний Роберт Мэллори.
– Хочу поблагодарить вас, Бэрри, за такое джентльменское ограбление, – сказал Мэллори, партнер в нью-йоркской инвестиционной фирме «Спенсер траск и компания», выпускник Йеля, где он состоял в эксклюзивном тайном обществе «Свиток и Ключ». Маленькая просьба: не помнит ли Бэрри, какова судьба его университетских значков? Они были среди трофеев.
Бэрри молча указал пальцем на шедшую вдоль дома стену, куда он их бросил. Когда они отъезжали от виллы, Мэллори все еще на четвереньках рылся в траве.
По мере того как Бэрри сознавался в кражах, а полиция находила всё новые похищения драгоценностей, в которых подозревала тоже его, общая стоимость улова неуклонно росла и раздулась уже до многих миллионов долларов – суммы более чем достаточной, чтобы «Дейли Ньюс» объявила его «самым успешным вором десятилетия». Бруклинская «Таймс Юнион» внесла в этот ажиотаж свою лепту, написав, что «серия краж Артура Бэрри «затмевает авантюры любого иного жулика – хоть реального, хоть вымышленного». Но в оценку стоимости краденого не были включены самые эффектные и прибыльные предприятия – кража драгоценностей Косденов и Маунтбаттенов в 1924 году и жемчугов Донахью – в 1925-м. На допросах они упоминались, но Бэрри свою причастность отрицал. Поскольку Бэрри «с такой готовностью сознался в других преступлениях», сообщала «Нью-Йорк Таймс», Эдвардс «не видел причин сомневаться, что здесь он ни при чем».
Хотя в Нассо Бэрри будут судить только за ограбление Ливерморов, масштаб его деятельности и предполагаемая стоимость улова вполне могут побудить судью сильно увеличить тюремный срок. Он запоздало попытался снизить градус произведенной им сенсации. Его бахвальство и бравада несколько сдулись. Он стал обвинять жертв в том, что те завышают убытки, дабы пощеголять своим богатством и впечатлить «великосветских друзей». В какой-то момент он заявил, что на лонг-айлендские дома положила глаз какая-то банда из Нью-Йорка и что эти соперники зачастую успевали опередить их с Монаханом и обносить усадьбы, о которых они только начинали подумывать. Его доля выручки от уэстчестерских краж, утверждал Бэрри, составила каких-то жалких двадцать тысяч. «Я больше бы заработал, занявшись торговлей», – сказал он Эдвардсу.
В конце июня, во время последней поездки с Кингом по домам в Нассо, ограбленным начиная с 1925 года, Бэрри признался только в трех из пятнадцати случаев и сказал, что несколько краж Монахан провернул без него. Что касается остальных, он допустил – по словам одного репортера, – что «в каких-то, может, и участвовал, но уже подзабыл планировку дома».
В первый день июля помощник шерифа округа Нассо Фрэнк Дэвис пришел за Бэрри в его стальную камеру-клетку. Он приковал его наручниками к своему запястью и повел в тускло освещенный подземный туннель длиной шестьдесят шагов, соединяющий окружную тюрьму со зданием суда. Через тяжелые металлические двери они попали в подвал, откуда по лестнице поднялись прямо в зал заседаний на втором этаже. Зал был размером с теннисный корт, но благодаря сводчатым потолкам высотой пять с половиной метров выглядел куда просторнее. Темная теплая отделка из круглых дубовых панелей уравновешивала яркую белизну стен. На входе в зал Бэрри расцвел в улыбке.
Его судьба была в руках окружного судьи Льюиса Джерома Смита, тучного пятидесятиоднолетнего человека с глубоким прямым пробором, который бороздой разрезал каштановую шевелюру пополам. Он был близким другом Эдвардса, который сменил его на посту окружного прокурора, и сейчас они вместе вели борьбу с бутлегерами и прочими нарушителями сухого закона в Нассо. За обыкновение Смита налагать максимальные штрафы за спиртное его прозвали «сухим судьей».
Заседание длилось несколько минут.
По законам штата Нью-Йорк минимальное наказание за ограбление первой степени – пятнадцать лет тюрьмы. Судья спросил Бэрри, хочет ли он что-либо сказать перед оглашением приговора. Бэрри покачал головой.
– В таком случае суд приговаривает подсудимого к двадцати пяти годам тяжелых работ.
Репортеры внимательно вглядывались в его лицо, надеясь разгадать эмоции, но тщетно. «Бэрри воспринял приговор, – отметил один из них, – все с тем же безразличием, которое характеризовало манеру “джентльмена-грабителя” с первых дней ареста».
Он посмотрел на окружного шерифа Уильяма Стросона. Одно из условий приговора ему явно пришлось не по вкусу. «Мне не понравилась эта часть про тяжелые работы», – сказал он по дороге в камеру.
Вскоре после ареста, сообщила «Дейли Ньюс», похититель драгоценностей и окружной прокурор заключили сделку. В обмен на откровенность, сотрудничество со следствием и юридическое признание вины, которое делает судебное разбирательство необязательным, Эдвардс согласился не только отпустить Блейк, но и добиваться, чтобы Бэрри судили исключительно по делу Ливерморов и чтобы срок не превысил тридцати лет тюрьмы. «Бэрри, – указал Эдвардс, – помог в расследовании многих краж с его участием». Кинг, похоже, надеялся на более длительный срок. «Суровость наказания, – позднее заметил он, – сегодня единственный способ обуздать преступников».
Бэрри сознался в целом ряде краж в Уэстчестере, но, несмотря на это, он так и не предстал перед судом как «вор с лестницей», который орудовал в о́круге с начала 20-х годов. Однако его признания позволили окружным органам правопорядка поставить точку в массе нераскрытых дел, и помощник окружного прокурора Фрэнк Койн объявил, что его учреждение вполне устраивает приговор, вынесенный в Нассо. «Против Бэрри достаточно обвинений, – объяснил он, – чтобы он оставался за решеткой до конца дней». И хотя приговор оказался мягче, чем ожидалось, эта позиция осталась неизменной. Власти Коннектикута тоже не стали возражать против того, чтобы оставить Бэрри на откуп Эдвардсу. Среди похищений, в которых он признался после ареста, была и кража в Оуэноуке, усадьбе Перси Рокфеллера, но в Коннектикуте его так и не осудили ни за это преступление, на за побег из бриджпортской тюрьмы в 1922 году.
Срок за единственное правонарушение после того, как Бэрри сознался в десятках краж, выглядел его победой, несмотря на то, что он в результате проведет четверть века за решеткой. Его тактика – сместить основное внимание на Монахана, а себя выставить младшим партнером – принесла плоды. Эдвардс и Кинг теперь сосредоточились на поимке и привлечении к ответственности Монахана как организатора ограбления Ливерморов и прочих краж и как предполагаемого убийцу полицейского. «Мы продолжаем поиски его сообщника “Бостона Билли” Уильямса», – напомнил окружной прокурор репортерам, когда Бэрри выводили из здания суда.
В туннеле между судом и тюрьмой Бэрри попросил конвоира остановиться, чтобы зажечь сигарету. Тут к ним подбежала Анна Блейк, и конвоир разрешил паре провести несколько мгновений вместе. После этого Бэрри повернулся, помахал ей на прощание рукой и продолжил путь.
В течение недель, прошедших после ареста Бэрри, Анна сохраняла каменное спокойствие. «Когда что-то случается, я обычно очень спокойна, – позднее говорила она, – хотя когда все позади, падаю в обморок». Она оправилась от потрясения, которое испытала, узнав правду о муже, от унижений и нападок в прессе, от крушения ее мира. Но осознав, что Бэрри вырвали из ее жизни и отправили в тюрьму, рассказывала она, «я полностью расклеилась». Ей потребуется две недели, чтобы вновь собраться и найти в себе силы навестить мужа.
Если он отсидит полный срок, то его освободят лишь в 1952-м. «Когда выйду, уже буду стариком», – говорил Бэрри в ожидании перевода к месту отбывания наказания. «К тому времени, – добавил он, – повсюду будут аэропланы, они станут для людей, как сейчас машины».