– Меня зовут Артур Гибсон, – твердил подозреваемый в ограблении Ливерморов. – Я продавец, а не вор.
Гарольд Кинг со своими детективами в минеольском штабе полиции допрашивали его по очереди. «Он с угрюмым презрением отказывался отвечать на вопросы, нагло отрицая все», – вспоминал Кинг.
В итоге Бэрри признал, что отбыл срок в реформатории Массачусетса за кражу и просидел три месяца в коннектикутской тюрьме за нападение без отягчающих обстоятельств.
Откуда взялись драгоценности в коробке? Кинг с подчиненными оценили их стоимость в пятнадцать тысяч долларов, около четверти миллиона по сегодняшним меркам. Бэрри в ответ утверждал, что это его вещи. Он приобрел их «в Бауэри у одного человека», имя которого назвать отказался.
Бэрри час за часом упрямо придерживался своей истории. «Он был непринужден и чувствовал себя комфортно в течение всего допроса, – рассказал репортеру из “Бруклин Дейли Игл” один из присутствовавших в кабинете, – а его английский сделал бы честь выпускнику университета». Кинг и его люди гордились тем, что отказались от обычных для тех времен методов «третьей степени» – запугивания и побоев. Бэрри – как позднее утверждал один из служащих окружной прокуратуры – допрашивали, «не прибегая к грубому обращению или даже угрозам». Допрос продолжался всю ночь. Но к утру Бэрри «был столь же бодр и бдителен, как в ту минуту, когда беспечно сошел с поезда на станции», вспоминал Кинг. И ни слова не сказал о краже у Ливерморов.
Утром их с Анной доставили в окружной суд Нассо, здание с куполом и портиком, а там по винтовой лестнице повели в кабинет на верхнем этаже. Допрос вел окружной прокурор Элвин Эдвардс, сорокапятилетний человек с загрубевшим лицом и седеющими каштановыми волосами, которые торчали вверх и вбок, словно он только что с улицы, где бушует ураган. В детстве он хотел стать копом и когда по наставлению родителей занялся юриспруденцией, то выбрал уголовное право. Завершив образование, он вскоре поступил на службу в окружную прокуратуру и принялся вместе с Кингом ловить плохих парней. «Он приезжал на место преступления одновременно с детективами», – писал о нем журнал «Тру Детектив Магазин». Метод, который он применял, чтобы вытянуть из подозреваемых истину, – говорилось далее, – отличался «невероятной эффективностью». Он начинал с мягких подач, с нейтральных вопросов и внимательно следил за реакцией, выискивая слабые места, с которыми имеет смысл поработать. А уже потом наносил решающий удар. «Я редко прибегаю к “бульдожьей тактике”», – объяснял он.
Эдвардсу предстояла одна из сложнейших задач за всю его службу на посту окружного прокурора. Долгие допросы в отделе Кинга никаких результатов не принесли. Несмотря на то, что следствие по длинной серии обожаемых прессой краж на Лонг-Айленде велось уже не первый год, эти преступления оставались окутаны – как позднее выразится Эдвардс – «непроглядным туманом тайны». С уверенностью можно было сказать лишь одно: «все они были совершены либо одним человеком, либо бандой, за которой стоит гениальный руководитель».
Это он сейчас сидит напротив?
Эдвардс решил допрашивать пару вместе. Он через стол изучал их оценивающим взглядом. Снятые с себя украшения, включая дорогое на вид кольцо с бриллиантами и сапфирами, Блейк отдала Кингу без малейших колебаний. Эдвардс с облегчением понял, что ей неизвестно о происхождении драгоценностей. Бэрри сидел, ссутулившись и засунув руки глубоко в карманы. «Его плотно сжатые губы, – рассказывал Эдвардс, – растянулись в насмешливую ухмылку». Так выглядит человек, которому есть что скрывать. Прокурор завел с ними светскую беседу, расспрашивал об их отношениях, о том, давно ли они вместе. Анна была словоохотлива и заверила его, что ее «милый и прекрасный» мужчина не может быть повинен в преступлении.
Зазвонил телефон. Кинг сообщил, что кольцо Блейк подходит под описание такого же кольца за пять тысяч долларов, украденного у бизнесмена из Нью-Джерси Матиаса Плама. Именно такой детали недоставало Эдвардсу. Вошедший Кинг вручил прокурору кольцо, и тот наповал сразил Анну новостью: оно краденое.
Она никогда не забудет тот момент, когда вдруг осознала, что подозрения в адрес ее мужа верны: он вор. «Я пошатнулась и едва не упала в обморок от этого удара. Я не могла поверить». Крупные выигрыши Артура. Его постоянные поездки. Это дорогущее кольцо. Все это в один миг идеально сложилось в ужасную картину.
– Боже, Арт! Как ты мог так поступить со мной? – воскликнула она. – Теперь… теперь… посадят в тюрьму меня?
– Нет! Господи, детка, конечно нет, – бормотал Бэрри, обняв ее. – Ты же знаешь, я ни за что не дам тебя в обиду.
– Арестуйте эту женщину! – рявкнул Эдвардс. – За хранение краденого.
Звякнули наручники, но не успел Эдвардс защелкнуть их у Анны на запястьях, как Бэрри громко выпалил:
– Я все расскажу! Она невиновна.
Днем в понедельник, 6 июня, продержавшись пятнадцать часов, Бэрри заявил, что готов пойти на сделку. Он во всем признается, если окружной прокурор отпустит Анну и не станет заводить на нее дела.
Эдвардс нажал на звонок, вызывая стенографистку.
– Расскажи мне всю правду, – произнес он. – А я прослежу, чтобы ее не трогали.
Бэрри сознался, что это он проник к Ливерморам, вскрыл сейф и ограбил хозяев с гостями. Описал, как Доротея Ливермор «очень трогательно» попросила не забирать ее кольцо на мизинец и как он вернул его со словами: «Надеюсь, оно принесет вам удачу». А с собой он унес ее жемчужное ожерелье, кольцо с бриллиантом и прочие драгоценности.
«Я делаю это заявление при полном понимании, – сказал он, – что совершил ограбление умышленно и что мои действия противозаконны, хотя мне было искренне жаль, ведь я увидел, что мистер и миссис Ливермор – хорошие ребята, которым не повезло».
Блейк – продолжал Бэрри – «ничего не знала ни о самом ограблении, ни о том, что я как-либо к нему причастен». Окружной прокурор – напомнил он – пообещал, что «если я расскажу всю правду об этом деле, то он освободит ее и отпустит домой. Выполняя свою часть соглашения, я безоговорочно признаю свою связь с этим ограблением».
Несмотря на обещание рассказать «всю правду», под документом он подписался как «Артур Гибсон». Лишь через несколько часов полиция по отпечаткам пальцев узнает его настоящее имя. Ради защиты Анны ему удалось утаить еще один факт: ни полиция, ни пресса не прознали, что они состоят в браке.
Блейк пока оставалась при допросе и слышала каждое слово признания Бэрри. Когда ее провожали из кабинета, Эдвардс кинул на нее взгляд. Лицо у Анны было «застывшим и белым», заметил он, «словно вырезано из камня».
Жертв лонг-айлендских краж пригласили в полицию посмотреть, узна́ют ли они среди изъятых предметов свои вещи. Роберт Сили подтвердил, что украшенные бриллиантами платиновые часы за восемьсот долларов украдены два месяца назад из его дома в Хьюлетт-Бэй-Парке. Его соседка Марион Гринлиф указала на кольцо с изумрудом и фамильные ценности из сейфа, вынесенного в апреле из ее дома. Полиция теперь могла связать Бэрри с еще двумя кражами.
Ливерморы и Аронсоны тоже совершили поездку в Минеолу. Однако среди показанных им вещей не обнаружилось ничего украденного у них бандитами-джентльменами. Ливерморов проводили в кабинет к Эдвардсу посмотреть на Бэрри и попробовать опознать в нем одного из тех, кто проник к ним в дом. Но они не смогли дать уверенный ответ – в спальне было слишком темно, и они не разглядели лица как следует.
Бэрри, не жалея сил, старался освежить их воспоминания. Он напомнил Доротее, как поднес огонь к ее сигарете и любезно вернул ей кольцо.
– Вижу, это колечко все же принесло вам удачу, – пошутил он, заметив его на ее мизинце. – Надеюсь, я вас тогда не слишком сильно напугал.
Тем вечером Анну отвели в камеру. Охранники позволили им поцеловаться. Оба плакали.
– Прости, что втравил тебя в эту историю, – произнес Бэрри. – Я сейчас изо всех сил стараюсь все исправить. Я во всем признаюсь. Они пытаются держать тебя здесь за то, о чем ты даже не слышала.
Эдвардс в итоге выполнил свою часть сделки. Ночевала Анна уже в гостинице, правда, под полицейским надзором, поскольку оставалась ключевым свидетелем обвинения, но вскоре ее выпустили под залог. «Думаю, она чиста как младенец – по крайней мере, в отношении этих ограблений, – сказал окружной прокурор репортерам. – История о том, что она считала Бэрри удачливым игроком, мне кажется правдой».
Нью-йоркская «Ивнинг Пост» поздравила детективов Нассо с оперативным раскрытием дела Ливерморов и похвалила их «превосходную полицейскую работу». Кинг был убежден, что признание Бэрри – лишь начало и что десятки дел о лонг-айлендских кражах драгоценностей скоро будут закрыты. Бэрри «отказался от адвоката, – отметил он на встрече с журналистами. – Похоже, собирается рассказать все начистоту».
То, что они с Анной будут в этом поезде, знали еще двое: Джеймс Монахан и его подружка. Только кто-то из них мог служить анонимным источником зацепок, переданных Валу О’Фарреллу и Гарольду Кингу по телефону. А полученная от них на вокзале коробка с крадеными драгоценностями снабжала полицию уликами.
Бэрри решил поквитаться. В своем признании сообщником по ограблению Ливерморов он назвал «Билла Уильямса». Это была единственная зацепка, которой недоставало детективам Кинга. Они подняли документы и вскоре обнаружили, что имя нужного им человека – Бостон Билли Уильямс, как называл себя тот самый вустерский грабитель в бегах. Бэрри любезно предоставил список манхэттенских притонов, где его можно найти.
Детектив, посланный в гостиницу «Таймс-сквер» на углу Восьмой авеню и 43-й улицы, опоздал всего на пару минут – Монахан только что выписался. Всю полицию Нью-Йорка и соседних штатов подняли на ноги на тот случай, если он попытается покинуть город.
Бэрри сказал Эдвардсу, что кража у Ливерморов была идеей Монахана. «Он мозг нашего дуэта, а я обычно стоял на стреме». Газеты подхватили эту информацию, и сложилось общее мнение, что симпатяга Бэрри – мелкая сошка, а лонг-айлендскими ограблениями руководил Монахан. Анна оказывала всяческую поддержку. «Мой парень, – заверяла она репортеров, – был лишь орудием в руках ушлого напарника». В заголовке «Нью-Йорк Таймс» Бэрри с Монаханом фигурировали как «Банда “Бостона Билла”». «Дейли Ньюс» назвала Монахана «гением-главарем», а бруклинская «Дейли Игл» – «предводителем ювелирных воров».
Последняя, правда, признала, что возможен и другой вариант – не исключено, что Бэрри попросту пытается минимизировать свою роль в этих преступлениях. «Признание Бэрри возлагает всю вину в организации преступлений на “Бостона Билли”. Либо главарь не слишком доверял своему сообщнику, либо Бэрри сообщил не все».
Окружной прокурор разделял эту точку зрения. «Да, он рассказал правду. Но не всю, – говорил позднее Эдвардс, – а лишь ту ее долю, которой хватало для выполнения своей части сделки». Но он также подозревал, что Бэрри, который по своей воле отправился за решетку ради защиты Блейк, недостаточно циничен для человека, провернувшего многие десятки краж. «Изобретательность, которую проявили грабители, планируя и осуществляя эти преступления, указывала на извращенный, но при этом чрезвычайно острый и коварный интеллект, которым добродушный и сентиментальный Бэрри не обладал, – объяснял Эдвардс. – Я искренне верил, что Бэрри был просто орудием, а подлинный мозг операций – его неуловимый напарник».
Окружного прокурора обвели вокруг пальца.
Красавец-вор с благородными манерами, таинственная женщина, конфликт в банде грабителей, богатые и знатные жертвы в эпизодах – налицо все признаки долгой, многосерийной эпопеи в прессе. Сообщения об аресте и признании Бэрри вместе с охотой на Бостона Билли порой затмевали главнейшую новость недели – грядущее возвращение на родину Чарльза Линдберга и ожидавшее его чествование. Несмотря на захлестнувшую страну Линдберг-манию, «Нью-Йорк Таймс» ежедневно публиковала новейшую информацию о деле Бэрри. «Ассошиэйтед Пресс» и другие телеграфные агентства разослали подробности о его задержании во все газеты страны, сделав его звездой первой полосы повсюду – от Канзаса до Кентукки, от Юты до Флориды, от Линкольна, Небраска, до Джоплина, Миссури.
В авангарде газетных войск шла нью-йоркская «Дейли Ньюс», подкрепившая атаку огневым валом заголовков, фотографий и статей, которые прямо на лету исправлялись и дополнялись свежей информацией для нового выпуска. «Дейли Ньюс», первый американский таблоид в стиле Флит-стрит[38], имела самый крупный в стране тираж – больше миллиона экземпляров в день вылетало из ее печатных машин по будням и почти полтора миллиона – по воскресеньям. Формат таблоида – нечто среднее между журналом и традиционной газетой – идеально подходил для чтения в переполненной нью-йоркской подземке. Но выкладывать по два цента за обычный очередной выпуск и десять – за воскресную «толстушку» читателей побуждал даже не столько размер, сколько содержание. Ориентируясь на представителей среднего и рабочего класса, газета любила короткие, острые материалы, которые проглатываются на одном дыхании, а первую полосу посвящала фотографиям героев дня и сенсационным фоторепортажам.
«Неинтересная новость – это не новость», – объявила газета на первой полосе дебютного выпуска в 1919 году. Ее издатель Джозеф Медилл Паттерсон, внук основателя «Чикаго Трибьюн», знал, чего ждет читатель. Своих редакторов и репортеров он наставлял «делать акцент на романтических происшествиях», и чтобы в каждом выпуске непременно были фото о «совершенном накануне преступлении» в Нью-Йорке. «Больше всего, – инструктировал он сотрудников, – людям интересно про: а) любовь и секс, б) деньги, в) убийства – именно в таком порядке».
Похождения Бэрри подпадали под два первых пункта, а это с гарантией означало, что «Дейли Ньюс» поставит освещать эту тему свою главную звезду полицейского репортажа. Тридцатилетний Джон О’Доннелл, прошедший войну офицером пехоты, изучал в Гарварде литературу и, прежде чем примкнуть к «Дейли Ньюс», проработал некоторое время в редакциях «Бостон Рекорд» и «Нью-Йорк Америкен». «Он был неутомимым охотником за эксклюзивными фактами», – вспоминал один из коллег, называя его талантливым мастером газетного текста и «восхитительным рассказчиком» в свободное от работы время.
О’Доннелл разыскал Вала О’Фаррелла, который утверждал, что поимка одного из «самых выдающихся похитителей драгоценностей нынешнего десятилетия» – это немалой частью его заслуга. «Дейли Ньюс» особо подчеркивала богатство и высокий социальный статус жертв. В конце каждого очередного репортажа газета приглашала читателей купить следующий выпуск, чтобы узнать «о дальнейшем развитии событий в этой ошеломительной криминальной истории из жизни бомонда». Списки видных обитателей Лонг-Айленда, предположительно ставших жертвами Бэрри, помещались под заголовками вроде «Банда Бэрри заполучила камешки высшего общества» или «Вот лишь некоторые из жертв похитителя драгоценностей!»
О’Доннелл изображал Бэрри и Анну несчастными влюбленными, современными Ромео и Джульеттой. «Вор, который вел себя по-джентльменски, когда крал, и по-рыцарски, когда во всем сознавался», писал он, решил понести наказание сам, чтобы не дать «белокурой возлюбленной» попасть за решетку.
Позируя перед фотографами с любимой собакой Бэрри, эрделем Джерри, Анна выдавила из себя бравую улыбку с ямочками на щеках, но было видно, что арест вместе с шокирующей правдой о муже серьезно потрясли ее мир.
«Я люблю его и буду любить, – сказала она О’Доннеллу с глазами, полными слез. – И пусть он виноват во всех этих преступлениях – для меня это не важно. Он рассказал обо всем прокурору из любви ко мне, хотел очистить меня от подозрений».
Анна сделалась любимой мишенью газетчиков. В прессе то и дело упоминалась разница в возрасте – не в ее пользу. О’Доннелл в одном из текстов причислил ее к женщинам «почтенных лет», заметив, что она смотрела на Бэрри «почти с материнской привязанностью». Репортер из «Бруклин Дейли Игл» проявил еще большую жестокость, назвав ее «престарелой дамой сердца». Кинг обнаружил, что она связана с клубом «Мононгахела», и у истории появился оттенок политического скандала. «Арестованная женщина оказалась “сотрудницей” Таммани», – трубил заголовок в «Нью-Йорк Таймс». Джимми Хайнс поспешил подстраховаться и дистанцировался от своего участкового капитана. Журналисту из «Таймс» он сказал, что знаком с Блейк уже лет пятнадцать, но последний раз видел ее шесть лет назад. «Она никогда не входила в число активных работников клуба», – солгал он. Судя по всему, его никто так и не спросил, знаком ли он с Бэрри. От вопроса о ее роли в клубе Анна отмахнулась: «Мне не хотелось бы об этом говорить».
Зато мать Бэрри, с которой встречались репортеры в Вустере, на слова не скупилась. Она сказала, что ничем не может ему помочь. «Я из кожи вон лезу, чтобы содержать этот дом, обеспечивать наши потребности удается с таким огромным трудом – тут не до помощи Артуру», – всхлипывала Бриджет Бэрри, которой шел седьмой десяток и которой приходилось ухаживать за мужем-инвалидом. «Что бы он там ни натворил – это против моего сердца, моей души, против всего, чему его учили отец и я». Выяснилось, что он не единственный заблудший сын Бриджет: его старший брат Фрэнк отбывал в то время срок в коннектикутской тюрьме за взлом сейфов.
Газетчики хватались за самые ничтожные мелочи. Сообщили, например, что вор-джентльмен однажды сломал палец в отнюдь не джентльменской драке с буйным пьяницей, который оказался с ним в одной каталажке.
В случае дефицита новостей «Дейли Ньюс» – как и другие издания – не стеснялась сдабривать свои материалы о «лонг-айлендском Раффлсе» искаженными или сфабрикованными деталями. Воображение О’Доннелла преобразило бунгало в Лейк-Ронконкоме в «роскошную виллу», где Бэрри и Блейк «строили из себя богатых досужих особ», устраивая щедрые приемы для местной элиты. Не менее фантастическими были сообщения о зимнем доме пары в Палм-Бич. Гаражный рабочий Отто Беккер, который порой садился за руль «кадиллака» Бэрри и которому тоже пришлось объясняться с полицией, у О’Доннелла сделался «шофером в ливрее». Когда Бэрри арестовывали, в бунгало гостил его младший брат Уильям, его тоже заключили под стражу для допроса, и этого оказалось достаточно, чтобы «Нью-Йорк Таймс» похвалила полицию за разгром «орудующей в Новой Англии банды» похитителей драгоценностей. Но самым дерзновенным походом О’Доннелла в мир небылиц было, пожалуй, сообщение, что Бэрри будто бы буквально перед арестом купил билет на пароход в Европу и чуть было не сбежал с награбленным, дабы вести «непринужденную жизнь светского джентльмена» на Ривьере.
«Если бы все прошло по плану, – якобы сетовал Бэрри в тюремной камере, – я бы уже пересекал океан, обгоняя Линдберга, а к концу недели целым и невредимым сидел бы себе в Лондоне».