Две похожие на призраков фигуры приблизились к особняку Эвермор в Кингс-Пойнте с видом на пролив Лонг-Айленд. Самый конец мая, солнце только что село, их серые костюмы сливались с опустившимися сумерками. Несколько дней назад они объехали на машине вокруг усадьбы Джесси Ливермора и прекрасно представляли, через какое окно лучше всего попасть внутрь. Быстрого взгляда в окна первого этажа хватило, чтобы понять: хозяева ужинают с гостями, часть прислуги – с ними в гостиной, а остальные едят в своих комнатах.
Схватившись за перекладины шпалеры, Бэрри с помощью Монахана добрался до второго этажа. Монахан стоял на страже, а Бэрри открыл окно, прокрался через комнату горничной и выскользнул в коридор. Толстое ковровое покрытие приглушало шаги. Напротив был вход в просторную спальню – судя по всему, хозяйскую. Он сразу приметил украшения, но не особо ценные, брать их не имело смысла: все лучшее, подумал Бэрри, сейчас наверняка на хозяйке, Доротее Ливермор, так что придется запастись терпением. Тем же путем он вернулся к окну и по шпалере спустился к Монахану. Они засели в кустарнике.
После ужина Ливерморы вместе с такими же, как они, миллионерами, супругами Аронсон сели в машины и покинули усадьбу. Судя по нарядам, едва ли они собирались вскоре вернуться. Бэрри и Монахан купили по сэндвичу с курицей в закусочной неподалеку и вернулись на свой пост.
Эвермор, за которым они вели наблюдение, был изящным, воздушным, похожим на дворец сооружением из кирпича, известняка и шифера: главный двухэтажный фасад и два одинаковых крыла по бокам – георгианская симметрия. Образцовый дом для тогдашнего магната с Уолл-стрит. «На создание по соседству [с Сильвермором] еще более прекрасной усадьбы средств не пожалели», – гласило одно из описаний, где местные изыски под старину назывались «триумфами архитектуры». В доме было двадцать восемь комнат, именно поэтому Бэрри хотел предварительно осмотреться внутри. По склону со стороны пролива лужайка каскадами спускалась к частному пляжу с пристанью для «Атеро II», яхты стоимостью три миллиона долларов – самой большой и дорогой на тот момент, – на которой Ливерморы вместе с гостями прибыли с Манхэттена. «Братья Олмстед», ландшафтное бюро, учрежденное сыновьями одного из участников создания Центрального парка Фредерика Ло Олмстеда, которое пригласили для благоустройства четырех с половиной гектаров приусадебной территории, даже не подозревало, что здешний кустарник станет идеальным укрытием для воров.
В тот день король Бельгии вручал высшую награду своей страны, орден Леопольда, юному долговязому американскому авиатору Чарльзу Линдбергу, которого тогда чествовали все европейские лидеры за первый в истории одиночный перелет через Атлантику – из Нью-Йорка в Париж. Свое тридцатитрехчасовое воздушное путешествие он отважно совершил на прошлой неделе – его самолет «Дух Сент-Луиса» оторвался от покрытой слякотью взлетной полосы аэродрома «Рузвельт Филд», всего в десяти милях от усадьбы Эвермор. А месяц назад на Манхэттене объявили еще об одной победе над пространством и временем: на экране появилось лицо министра торговли Герберта Гувера с синеватым отливом, он из Вашингтона демонстрировал публике новую технологию, которую «Тайм» назвал «зрелищем на расстоянии», – телевидение. «Словно фотография вдруг ожила», – ликовала «Нью-Йорк Таймс». Еще в тот день Бэйб Рут из команды «Нью-йоркские янки» провел свой двенадцатый хоум-ран*[35] из шестидесяти, которые он намеревался совершить в том сезоне, чтобы поставить рекорд. А в предыдущем месяце завершилась семилетняя судебная битва за жизни Николо Сакко и Бартоломео Ванцетти, итальянских мигрантов, которых в Массачусетсе обвиняли в ограблении и убийстве, несмотря на убедительные доказательства их невиновности. Судья Уэбстер Тэйер – тот самый, который пытался в 1921 году засадить Монахана за решетку и чье имя тот использовал в одном из своих многочисленных псевдонимов, – приговорил их к смертной казни на электрическом стуле.
Машины вернулись уже за полночь. Бэрри и Монахан сидели достаточно близко, чтобы слышать, как пары болтают, входя в дом. В последнем окне погас свет лишь через несколько часов.
Они двинулись к дому в двадцать минут четвертого, умиротворив сторожевых собак остатками курицы из сэндвичей. Лестницу, позаимствованную в гараже соседней усадьбы, поставили у окна комнаты, которую Бэрри счел хозяйской спальней. Каково же было его удивление, когда наверху он лицом к лицу столкнулся с гостями.
Родившийся в Германии пятидесятилетний Гарри Аронсон приехал в Америку еще ребенком, а в тридцать с лишним заработал свой первый миллион, будучи владельцем шелкоткацкой фабрики, где трудились сотни рабочих. Он был одним из промышленников, благодаря которым Патерсон, Нью-Джерси, стал называться «Шелковым городом», и признательная городская газета назвала его «самым тонким, щедрым и приятным джентльменом … из всех когда-либо живших». Реджина Аронсон, на двадцать лет моложе супруга, была дочерью бруклинского торговца ювелирными изделиями и до свадьбы, состоявшейся в 1917-м, работала стенографисткой.
– Добрый вечер, – объявил Бэрри нежным голосом, почти шепотом. – Нам нужны только драгоценности, мы не собираемся никому причинять боль. Умоляю, не расстраивайтесь. – Оба грабителя держали пистолеты. – Мы закончим, и тихо уйдем.
Осмотр комнаты с помощью фонарика выявил драгоценности на девять тысяч долларов, включая кольцо с бриллиантом на шесть карат и жемчужную булавку для галстука. Платиновые наручные часы, прикинул Бэрри, это еще полторы тысячи.
– Не забирайте их, прошу! Это подарок от матери, – умолял Гарри Аронсон. – Они просто никелированные.
Один из гостей – скорее всего, Бэрри – вынул из бумажника Аронсона двести долларов, отделил две долларовые банкноты и вручил их миллионеру, а остальное положил в карман.
– Может пригодиться, – пошутил он. – Не хотелось бы видеть вас без гроша в кармане.
– Мне дурно, – подала голос Реджина. – Сейчас упаду в обморок.
– О, ради всего святого, не делайте этого, – сказал Бэрри. – Хотите аспирина?
Пока Монахан сторожил мужа, Бэрри помог его жене встать с постели, проводил в ванную, нашел таблетки и протянул стакан воды.
– Это поможет. Просто расслабьтесь.
Перерезав телефонный провод у кровати, Бэрри наказал паре вести себя тихо. Если они «начнут куролесить» – предупредил он, – в боковых крыльях ждут сообщники.
– Нам действительно жаль, что мы потревожили ваш покой.
Бэрри запер дверь спальни, спрятал ключ в карман. Вместе с Монаханом они вылезли в окно и спустились по стремянке.
Свет фонариков разбудил следующих жертв.
– Только никаких криков, – предупредил Бэрри, когда они через окно влезли в спальню к Ливерморам. – Мы пришли просто за драгоценностями. Вы даже не заметите, что они пропали.
Джесси Ливермор потянулся к телефону.
– Как не стыдно! – пожурил его Бэрри. Револьвер, который он держал в одной руке с фонариком, убедил Ливермора положить трубку на место.
– Что ж, – сказал он. – Забирайте их и проваливайте!
Грабители взяли ожерелье из отборных жемчужин на восемьдесят тысяч долларов и кольцо с бриллиантом еще на двадцать тысяч. Бэрри отбросил в сторону золотые запонки Ливермора, но обратил внимание на дорогой комплект двух колец с бриллиантами и сапфирами.
Они приказали хозяину открыть стенной сейф, не слушая его заверения, что там, мол, никаких драгоценностей нет. Ливермор безуспешно повозился с комбинацией, и Монахан, спустившись по стремянке, отправился в гараж за инструментами. Пока они ждали, Бэрри вдруг обратил внимание, что Доротея по-прежнему сидит в одной ночной рубашке. Он взял халат и накинул ей на плечи.
– Вы простудитесь, – сказал он.
Она приняла протянутую Бэрри сигарету в надежде, что в свете спички сможет разглядеть его лицо. Но он прикрыл лицо свободной рукой и предложил сигарету мужу.
– Я курю сигары, – проворчал Ливермор в ответ.
На Бродвее Бэрри был одним из многих «ночных нырков», а вот на Уолл-Стрит «Нырок[36]-Сорви-Голова» был только один. Джесси Лористон Ливермор – который, кстати, вырос на ферме неподалеку от Вустера – получил свое прозвище в 1907 году, когда в тридцать лет внезапно разбогател, в то время как большинство игроков вокруг него, молодого агрессивного инвестора, теряли деньги из-за стремительного падения рынка. «Ивнинг Стар» назвала его «магом финансов».
Бэрри ставил на то, как лягут кости после броска, а Ливермор – надменный человек с угрюмым лицом, который с трудом выжимал из себя улыбку даже перед камерой фотографа, – был «медведем», который тоже делал огромные ставки: на то, что бумаги упадут в цене. Если акции обваливались, он выигрывал, но в случае ошибки нес немалые убытки. После очередного поражения он вновь вставал на ноги с настроем на новый крупный выигрыш. «Главный залог успеха – уверенность в себе, – сказал он в одном интервью. – Я никогда не теряю самообладания». Другие инвесторы и брокеры внимательно следили за его покупками-продажами, копируя его ходы. «Если на фондовом рынке когда-либо существовал бог, – писал автор одной из его биографий Том Рубитон, – то это – Джесси Ливермор». Буквально за месяц с небольшим до того, как проснуться и обнаружить в своей спальне двух грабителей с пистолетами, он сорвал четыре миллиона долларов на бумагах нефтяной компании из Техаса.
Ливермора поразила спокойная самоуверенность воров. «Они действовали не только без страха, но и без суеты», – говорил он позднее. В этих серых костюмах и в шляпах в тон – подумал Ливермор – они больше похожи на молодых бизнесменов и офисных служащих, с которыми ему приходилось иметь дело на Уолл-стрит. Они постоянно называли его «Джесси», словно пришли к старому приятелю, и он даже стал задумываться, не встречал ли их уже где-то раньше.
Через окно вернулся Монахан с кувалдой. Двумя прицельными ударами Бэрри вскрыл сейф. Драгоценностей там не оказалось, только бумаги.
– А вы – человек слова, – сказал он Ливермору. – Примите извинения за то, что не поверил.
Его галантность и вежливость подсказали Доротее идею. Сейчас она проверит его добродушие.
– Прошу, не забирайте мое колечко на мизинчик, – взмолилась она. – Это мне Папочка подарил. – Доротея, видимо, придумала прозвище на ходу – она никогда не называла мужа Папочкой, хоть он и годился ей в отцы. Миниатюрная брюнетка двадцати семи лет, она раньше выступала в кордебалете в «Безумствах Зигфельда» – нью-йоркская «Ивнинг Уорлд» однажды назвала ее «бродвейской красавицей», – и когда Ливермор пришел посмотреть шоу, его взгляд упал на нее. Она выросла в состоятельной семье и поэтому с легкостью вошла в роль светской львицы Лонг-Айленда и Палм-Бич. Как пишут, она «обладала хорошим слогом и умела подобрать слова», что в данный момент и подтверждала.
Это оказалось меньшее из тех самых двух колец с бриллиантами и сапфирами. Повинуясь, Бэрри выудил его из кармана и с поклоном вручил ей.
– Надеюсь, оно принесет вам удачу, – проговорил он.
– А еще умоляю, не забирайте и Папочкино колечко, это я ему подарила.
Бэрри снова полез в карман.
– Он может оставить его себе.
– Да вы просто дьявол! – сказала она.
Монахану надоела щедрость Бэрри. Его партнер только что разбазарил добычу на шестьдесят тысяч, не меньше.
– Боже мой! – обратился он к Бэрри. – Пора завязывать, пока выигрываем.
Они направились к окну.
– Прощайте! – произнес Бэрри напоследок. – Вы такие славные ребята, мне очень жаль, что мы так с вами поступили. Но это наш бизнес. Не поднимайте шум хотя бы полчасика, и с вами все будет в порядке.
Прежде чем спуститься вслед за Монаханом, Бэрри вернул им еще один предмет – часы, про которые Гарри Аронсон говорил, что они дороги ему как память и что иной ценности они не имеют.
– Передайте это вашему гостю, и скажите ему, что пора бы уже научиться отличать никель от платины.
Потом он вручил Джесси ключ.
– Будьте добры, освободите гостей, – сказал он, сверкнув улыбкой. – Боюсь, нам пришлось их запереть.
У Гарольда Кинга затрезвонил телефон.
– Под утро ограбили Ливерморов, – доложил офицер из штаба. О преступлении сообщили в половине шестого, стоимость похищенноого – около ста тысяч долларов.
Кинг оставил на столе недоеденный завтрак и бросился к машине. Его пропустили через внушительные ворота усадьбы. Проезжая по территории, он заметил яхту Ливерморов, пришвартованную неподалеку от берега, и про себя отметил, что нужно будет опросить членов экипажа – они могли что-нибудь увидеть. Дворецкий направил его в библиотеку, где ожидали Ливерморы и Аронсоны.
Говорили в основном Доротея и Реджина. Они во всех подробностях пересказывали разговоры с грабителями, описывали, как те вернули кольца и часы, как весело прощались и как тот, что повежливее, извинялся за ограбление.
– Он произнес это так нежно, дружелюбно, – объясняла Доротея, – у меня было чувство, будто он делает нам любезность.
Кинг счел их истории неправдоподобными. «В этом пародийном ограблении было что-то подозрительное, – вспоминал он позже свои мысли. – Порой попадаются игривые грабители, которые “подшучивают” над жертвами, но я никогда не слышал и не читал, чтобы кто-то из них добровольно вернул жертве драгоценности на тысячи долларов». Ему пришло в голову, что, может, это был розыгрыш, который устроил какой-нибудь знакомый с извращенным чувством юмора. Он собирался уже всерьез заняться этой версией, но тут появился хозяин соседней усадьбы, который заявил, что этой ночью у него угнали канареечно-желтый «крайслер». Кинг понял, что это не совпадение, грабители наверняка скрылись на этой машине.
На следующий день новость об ограблении взорвала газеты. «Бруклин Дейли Игл» назвала его «одной из самых сенсационных краж, какую когда-либо видел Лонг-Айленд». «Нью-Йорк Таймс» напечатала ее вверху первой полосы, выделив ей место рядом с сообщениями о празднованиях в честь триумфа Линдберга. Это преступление выделяет из общего ряда «спокойная, но твердая вежливость» вооруженных воров, отметила газета, а также то, как они в самый разгар ограбления вернули дорогие украшения. «У этих грабителей изысканные приемы, – написала в “Дейли Ньюс” репортер отдела криминальной хроники Грейс Робинсон, – они дружелюбно воркуют жертвам на ухо, при этом угрожая им револьвером».
Повсюду – от Мичигана до штата Вашингтон и от Форт-Уорта до Сан-Франциско – газетные редакторы хватали эту из ряда вон выходящую историю прямо с телеграфной ленты и тут же ставили на первую полосу. В некоторых заметках ее подавали в более зловещем свете. Чтобы Реджина Аронсон не закричала, утверждала «Дейли Ньюс», к ее голове приставили пистолет. Доротею Ливермор, сообщали некоторые другие газеты, включая «Таймс», грабители под страхом смерти заставили держать лестницу, пока они не спустятся и не уйдут.
Все до единого детективы полиции Нассо прочесывали особняк и территорию усадьбы в поисках улик. «Эти грабители, несомненно, специалисты в своем деле», – сказал Кинг журналисту «Таймс». Следователей впечатлила дерзость преступников – те пробыли в доме не меньше часа и занимались там своими делами, ухитрившись не разбудить ни прислугу, ни детей, ни еще одного гостя. «Даже самые наглые воры стараются не задерживаться на краже дольше десяти минут», – отмечала Робинсон.
Хотя грабители попали в дом с помощью стремянки, детективы сомневались, что это были те самые «воры с лестницей», залезавшие в лонг-айлендские усадьбы, пока хозяева с гостями ужинали. «Полиция считает, что почерк грабителей не похож на другие похищения драгоценностей, с которыми им приходилось иметь дело», – писал Эдвард Риис, репортер бруклинской «Таймс Юнион».
Ливермор осыпа́л жену дорогими украшениями, одно только помолвочное кольцо – массивный изумруд в платиновой оправе – стоило сто пятьдесят тысяч долларов. Робинсон выяснила, что за несколько дней до ограбления он поместил драгоценности на десятки тысяч в банковское хранилище на Манхэттене. Грабители не пожалели усилий на вскрытие сейфа, и это указывало на то, что они, скорее всего, ожидали найти в доме больше, чем нашли. Может, кражу организовал кто-то из своих? Детективы не один день посвятили расспросам прислуги, экипажа яхты и прочих работников и в итоге вычеркнули их всех из списка подозреваемых.
У Кинга почти на осталось зацепок. Грабители работали без масок, но из-за света фонариков жертвы не смогли разглядеть лица. Они бросили угнанный «крайслер» у железнодорожной станции в Манхэссете, в двадцати минутах езды. Там они угнали такси и двинулись на восток, в направлении Нью-Йорка, но по пути бросили и эту машину. Кинг подозревал наличие третьего, который стоял на стреме. Но один из свидетелей в Манхэссете заявил, что видел, как из «крайслера» выходят пятеро-четверо мужчин и стриженая девушка около двадцати лет. Может, грабители не соврали, когда предупреждали Аронсонов, что они там не одни, а с сообщниками? Полиция в итоге ищет двух воров или пятерых?
Когда Риис через несколько дней после ограбления брал у Кинга интервью, шеф сыскного отдела Нассо был удручен и на удивление откровенен. «Он не знал, какие тут можно дать комментарии», – сообщила «Таймс Юнион», – и не лелеял особых надежд, что удастся обнаружить сколько-нибудь серьезные улики». Материал вышел под заголовком «КРАЖА У ЛИВЕРМОРОВ – ГОЛОВОЛОМКА ДЛЯ ПОЛИЦИИ».
Но Кинг сообщил Риису и другим репортером то, что, по его задумке, должны были услышать преступники. Он прекрасно представлял, кого ищет. «В технике, в образе действия, в угрозах было столько сходства, – рассказывал он позднее, – что я был полностью уверен: тут поработал наш друг, “обеденный Раффлс”».
Сенсационное ограбление укрепило репутацию Бэрри как вора-джентльмена века джаза, специалиста по бриллиантам с золотым сердцем, элегантного, учтивого, сладкоречивого жулика. Воры из усадьбы Эвермор, писала «Нью-Йорк Таймс», «своими действиями напоминали “грабителей-джентльменов” из приключенческой литературы». Много ли сыщется преступников, которые проявят такое благородство – вернут драгоценности на десятки тысяч долларов их владельцам только потому, что это дорогие их сердцу подарки?
«Я добрый, – объяснял Бэрри через несколько лет. – Полагаю, большинство моих коллег в этом бизнесе сочли бы, что я поступил несколько по-идиотски». Вспоминая ту кражу, он называл ее «мой шедевр и моя самая интересная работа».
Но она станет и началом его краха.