Артуру Бэрри было известно, кто такой Джимми Хайнс, задолго до того, как они познакомились в парикмахерской на Восьмой авеню. Да и любой другой обитатель Гарлема знал, что Хайнс – это человек, к которому можно обратиться и по пустякам, и по серьезным вопросам. Высокий, плотно сложенный, со стрижкой ежик и загрубевшей кожей на лице, Хайнс руководил Демократической партией в 11-м избирательном округе штата, чья территория простиралась от Восьмой авеню на запад до Гудзона, а от северного края Центрального парка уходила в Гарлем. «Нью-Йоркер» называл этот округ «Нью-Йорком в миниатюре», где «богатство и нищета, образованность и невежество соседствуют друг с другом». Кампус Колумбийского университета, роскошные особняки с таунхаусами вдоль Риверсайд-драйв и тут же – районы многоквартирных домов, где новоприбывшие темнокожие и пуэрториканцы изменили облик кварталов, некогда населенных преимущественно ирландцами и евреями.
Бэрри жил в северной части округа, на Западной 119-й улице. Хайнс наверняка всегда был рад познакомиться с избирателем, которой либо уже демократ, либо имеет все шансы им стать при умелой агитации. Можно представить, как он протягивает Бэрри огромную мозолистую руку – ведь, если верить политику, он в своей кузнецкой молодости подковал сорок тысяч лошадей, и рукопожатие его, по словам журналиста Джека Александера из «Нью-Йоркера», было «молниеносным, твердым и сердечным». Новые друзья вроде Бэрри попадали в орбиту Хайнса моментально – глазом не успеешь моргнуть, как они уже секретничают между собой и строят тайные планы, словно знакомы многие годы. Журналиста восхитила его «способность внушать каждому новому знакомому мысль, что тот – мировой мужик», человек, к которому «он испытывает особое расположение».
Разговорившись в парикмахерской о том о сем и поделившись взглядами, Хайнс и Бэрри, несомненно, обнаружили, что у обоих – ирландские корни и что во время войны их боевые тропы пересекались. Хайнс был на двадцать лет старше Бэрри, но служил в звании лейтенанта в Транспортном корпусе армии США, чьи машины возили, по выражению нью-йоркской «Ивнинг Уорлд», «и пули, и бекон», участвуя в снабжении оккупационной армии союзников на Рейне.
Через пару дней они встретились в клубе «Мононгахела» почти на углу Манхэттен-авеню и Западной 112-й. Клуб служил штабом Хайнса, одним из форпостов общества Таммани-холл, могущественной нью-йоркской организации Демократической партии. Название «Таммани» стало синонимом муниципальной коррупции еще в XIX веке – по милости тогдашних боссов Уильяма Твида и Ричарда Крокера, заработавших целое состояние, собирая взятки и всюду расставляя своих людей – в мэрии, в окружной прокуратуре, в судах, в законодательном собрании штата. Даже губернатором всегда становился или человек Таммани-холла, или по меньшей мере союзник.
К 1920-м годам, благодаря городским реформаторам и ряду разоблачений, в прессе влияние Таммани-холла на правительство ослабло, но Хайнс, у которого в Таммани служили и отец, и дед, был исполнен решимости взять инициативу в свои руки и вернуть былую славу коррупционных лет. Он добился известности в 1921 году, когда набросился на Чарльза Фрэнсиса Мерфи, в то время – главу Таммани, продолжателя дела Твида и Крокера, с открытыми обвинениями, называя его высокомерным тираном и «царьком», который злоупотребляет «единоличной властью, решая судьбы» должностных лиц. Хайнс был реформатором с активной гражданской позицией лишь на словах, на деле же отнюдь не возражал против диктатуры – просто хотел, чтобы ее осуществлял он сам.
После смерти Мерфи в 1924 году влияние Хайнса вышло за пределы «Мононгахелы», охватив весь Манхэттен и другие районы города. У него были друзья как в верхах, так и среди темных личностей, в том числе одни из самых одиозных фигур Нью-Йорка: владелец ночного клуба Ларри Фэй, гангстер Оуни Мэдден, бутлегер Уильям Дуайер (Большой Билл), рэкетир Датч Шульц. «Имя Хайнса, – напишет однажды “Нью-Йорк Пост”, – творило чудеса и в коридорах правительственных учреждений, и в самых темных бильярдных».
Клуб «Мононгахела» был создан в 1910 году с целью «пропагандировать и распространять» «принципы и идеи» Демократической партии, продвигать «интеллектуальные, моральные, экономические и социальные интересы» избирателей. Десять лет спустя в нем состояло уже четыре тысячи мужчин и женщин. Но все знали, что истинная задача клуба – служить политической опорой Таммани-холла, распределять блага: от угля, рождественской индейки и муниципальных рабочих мест для простых граждан до правительственных контрактов и льгот для бизнесменов. «Партийный лидер в избирательном округе – это Санта Клаус, исполняющий свои обязанности двадцать четыре часа в сутки круглый год без выходных», – писал «Нью-Йоркер». От получателей этих щедрот ожидалась ответная любезность на выборах. «Время платить наступало, когда избиратели приходили на участок, – отмечает Терри Голуэй, автор книги о Тамми-холле, – где они голосовали не столько за добродетели конкретных кандидатов, сколь в знак признательности за услуги, предоставленные окружным лидером партии или кем-то из его подчиненных».
У Бэрри в Демократической партии был знакомый – игрок и завсегдатай «Арлекина» Джозеф Крэйтер, один из администраторов клуба «Кейюга» в соседнем 19-м избирательном округе, – но его больше интересовало неформальное общение, чем политика. В актовом зале клуба, вмещавшем до шестисот человек, проводились собрания и танцы, а наверху был обеденный зал, и поговаривали, будто администрация здания смотрит сквозь пальцы на азартные игры, любимое занятие Бэрри. Именно там он познакомился с боксером Эйбом Голдштейном и адвокатом Уильямом Фэллоном, который порой в судебных битвах представлял Хайнса. В клубе все знали Бэрри как Артура Гибсона, поставщика канцтоваров – похоже, успешного.
Там же он завязал знакомство еще с одним завсегдатаем, бывшим копом и частным детективом Валом О’Фарреллом. Джин Фаулер считал О’Фаррелла «самым выдающимся Шерлоком Нью-Йорка», но Бэрри удалось обвести вокруг пальца и его – тот признал в «умном, галантном, воспитанном» Гибсоне типичного образованного отпрыска состоятельной семьи. Через несколько лет, когда правда вскроется, одураченный сыщик, исполненный жаждой мщения, станет самым грозным противником Бэрри.
Соплеменник-ирландец и ветеран войны пришелся Хайнсу по душе. Бэрри, в свою очередь, оценил, насколько удобно иметь в друзьях влиятельного политического посредника. Он был известен тем, что мог замолвить слово за верных избирателей и друзей перед благосклонными к Таммани прокурорами и судьями в случае проблем с законом. Его ставленники были готовы решить вопрос со штрафом за парковку или нарушением правил пожарной безопасности, послать адвоката внести залог за арестованного, организовать досрочное освобождение или даже – в случае серьезного уголовного дела – добиться, чтобы его рассмотрение отложили, либо вообще сняли обвинения. «Окружной лидер партии, за которым стоит вся Таммани, – писал “Нью-Йоркер”, – зачастую способен заставить машину юстиции застыть, подобно Иисусу Навину, остановившему солнце». Если Бэрри попадется во время полицейского рейда по игорным или питейным заведениям или – того хуже – если его поймают за кражей, то, может, любезному другу со связями удастся прийти на помощь.
Однажды в 1924-м Хайнс представил Бэрри одну из своих избирательниц-демократок и политработниц, которые помогали ублажать избирателей. Это была миниатюрная голубоглазая блондинка за тридцать – уверенный вид, улыбка с ямочками на щеках.
– Арт, – произнес Хайнс. – Хочу познакомить тебя с одним из лучших чертовых капитанов в моем округе.
– Это Артур Гибсон, – продолжил он, повернувшись к Анне Блейк. – Он ходит на выборы, будь с ним любезна.
Анне довелось пережить трагические события и невообразимые утраты. Она родилась в 1889 году, став седьмым ребенком Лоуренса и Розанны Фаррелл, ирландских американцев в первом поколении, как и родители Бэрри. Они поженились в 1878 году в Провиденсе, Род-Айленд. Лоуренс работал стрелочником на железной дороге Нью-Йорка и Новой Англии. Потом они переехали в Нью-Йорк, где Лоуренс устроился разнорабочим и где позднее родилась Анна. Ее детство вдребезги разбила двойная трагедия. Ей едва исполнилось три года, как умер отец. А в 1894 году, за месяц до ее пятого дня рождения, не стало и матери.
Анну вместе с одной из сестер отправили на Манхэттен к дяде, Джеймсу Фарреллу, извозчику на грузовой повозке, и его жене Делии. Несмотря на скромное ремесло братьев Фаррелл, обе семьи Анны – и родная, и приемная – проблем с деньгами, судя по всему, не испытывали. Дядя «жил в спокойном достатке, как и моя семья, – вспоминала она, – так что мы были всем обеспечены». Она выросла на Западной 47-й улице и училась в Академии Креста Господня на Западной 43-й – школе для девочек, созданной Дочерьми милосердия Святого Викентия де Поля в 1858 году. Высокое кирпичное, отделанное камнем здание школы стояло в квартале от площади Лонгакр-сквер, переименованной в 1904 году в Таймс-сквер.
Анна носила школьную форму до пятнадцати лет, а после восьмого класса бросила учебу. «У дяди были на меня грандиозные планы, он хотел, чтобы я шла в колледж», – объясняла она. Но у Анны имелись свои соображения. Через год она вышла замуж за таксиста Фрэнка Блейка восьмью годами старше ее. Вскоре он уже управлял собственным таксопарком, и они смогли перебраться в шестикомнатную квартиру на Западной 114-й улице, 204. В 1907 году родился их единственный ребенок Фрэнсис.
Блейки проводили лето на озере Ронконкома, в популярной курортной местности почти в центре Лонг-Айленда. Одним августовским днем 1912 года Анна попала в ужасную автокатастрофу. Она ехала в машине с другом семьи, местным бизнесменом Фрэнком Эйвери, как вдруг автомобиль занесло, он скатился вниз к берегу и перевернулся. Ее выбросило наружу целой и невредимой, но сидевшего за рулем Эйвери придавило машиной. Бак взорвался, и машину охватило пламя. Анна как могла старалась вытащить Эйвери. Пыталась приподнять автомобиль. Потушить огонь – вероятно, песком с пляжа. Но ничего не получалось. «Бесполезно, – произнес он. – Мне суждено тут погибнуть. Уходи». На дороге она остановила женщину, проезжавшую мимо в повозке, но спасти Эйвери они уже не успели. Давая на следующий день показания у коронера, она снова пережила это чудовищное испытание.
Анна утверждала, что была счастлива в браке – хотя его трудно было назвать настоящим, ведь она вышла замуж еще подростком. Ей хотелось быть чем-то бо́льшим, чем мать Фрэнсиса, бо́льшим, чем жена Фрэнка. «Мы так и не “обосновались” в обычном смысле, – однажды объяснила она. – Бывало, что Фрэнк был занят и не мог меня подвезти, и мне приходилось садиться за руль самой». Но как-то раз в клубе «Мононгахела» в семи минутах от дома Анна обнаружила идеальное место для приложения ее организаторских способностей и подавляемой энергии – политику.
Она стала одной из миллионов американок, бросивших вызов устоям и пошедших наперекор стереотипам. В 1920 году гражданки США впервые голосовали на президентских выборах – после десятилетий борьбы за это право. Беспрецедентное число женщин теперь имели работу или строили карьеру. Три миллиона женщин присоединились к восьми миллионам, уже работавшим на конец десятилетия, хотя большинству из них платили меньше, чем мужчинам, выполнявшим те же обязанности. Более образованные и менее ограниченные обычаями и догмами уходили от традиционных ролей школьной учительницы, медсестры, секретарши, официантки, продавщицы в универмаге. Они открывали собственные рестораны и магазины, их радушно встречали в издательствах и рекламных агентствах, они писали сценарии голливудских фильмов, торговали самыми разными товарами – от недвижимости до угля. Они разрушали барьеры и осваивали мужские сферы деятельности – юриспруденцию, медицину, академическую и университетскую науку, политику. Росло число женщин, продолжавших работать после замужества, включая даже представительниц среднего класса, не испытывавших финансовой нужды. Эта тенденция была настолько в новинку, что «Нью-Йорк Таймс» разместила статью на целую полосу о «проблеме работающих жен», написанную автором-женщиной.
Журналистки новостных редакций больше не были ограничены светской хроникой и модой или ведением дамских рубрик. Они теперь работали с самой разной тематикой – криминал, болезни, бизнес, политика, снося насмешки коллег-мужчин, которых раздражало вторжение «репортерш» в их мир. Одна из этих журналисток-первопроходцев, молодая женщина из Атланты, которая войдет в число самых блестящих американских международников, навсегда запомнила точную дату, когда получила свой первый конверт с зарплатой – вторник, 30 сентября 1924 года. В конверте лежало двадцать долларов – ее недельное жалованье конторской служащей. «Никакой детский азарт не сравнится с накрывшими меня чувствами, – вспоминала Мэри Найт. – В нашей семье никто из женщин никогда не работал».
Женщины потеснили мужчин даже в небе, развеяв миф, что для управления аэропланом им не хватает физической силы и твердости ума. Осенью 1923 года французская летчица Адриенна Боллан поставила рекорд, выполнив девяносто восемь мертвых петель меньше чем за час. «Выдающееся достижение!» – восхищался «Тайм», по ходу дела отметив – обнажая закоренелый бытовой сексизм тех времен, – что «петля – отнюдь не сложный элемент» и что «у мужчин результаты лучше». Одного из самых прославленных авиаторов своего времени Амелию Эрхарт раздражала, как она выразилась, «вся эта история про “первую женщину”». «Пора рассматривать реальные свершения, убрав вопросы биологии и пола». Она отвергала идею, будто мужчины лучше как пилоты. «Мы, – утверждала она, – ровня мужчинам, и не только в авиации. Во всем».
Анна Блейк была полна решимости доказать, что женщины не хуже мужчин и в политике. Хайнс и прочие фигуры из Таммани-холла признавали, что женские голоса, как и сами женщины в роли политических лидеров, способны и дать власть, и отнять ее. В 1917 году штат Нью-Йорк одним из первых допустил женщин к голосованию на местных выборах – во многом благодаря Таммани: когда вопрос участия женщин вынесли на референдум, «за» проголосовали округа, которые контролировала эта организация. В 1922 году в 11-м избирательном округе Хайнса было зарегистрировано больше избирательниц, чем избирателей, причем некоторые взяли на себя роли лидеров. Хайнс назначил Эрнестину Стюарт – человека выдающихся организаторских способностей, которую в прессе иногда называли «гарлемской леди Астор», имея в виду первую в Британии женщину – члена парламента, – окружным соруководителем, наряду с собой. И в борьбе против Чарльза Мерфи более тысячи женщин выступили на его стороне: они провели по всему городу кампанию с поквартирным обходом, призывая демократов дезавуировать тогдашнего босса Тамми. Кампания впечатлила авторов передовицы в «Нью-Йорк Таймс», которые назвали ее «исполненным общественного духа» выражением политической воли. Среди участниц вполне могла быть и Анна.
В числе пятидесяти трех капитанов 11-го округа она играла одну из ключевых ролей в организации Хайнса. Окружные капитаны были своего рода посредниками между избирателем, нуждающимся в помощи, и человеком, наделенным властью ее оказывать. Большинство из них служило в государственных учреждениях, куда им помогла устроиться Таммани, – судебные секретари, санитарные инспекторы, заместители окружного прокурора, – но для Анны должность капитана была, похоже, не подработкой, а основным занятием. Каждому капитану назначался свой участок (в густонаселенных районах это могли быть всего один-два квартала), и на этом участке капитану полагалось знать «всех жителей по первому имени» – как писал «Нью-Йоркер», – а также «про все их недуги, семейные неурядицы, про школьную успеваемость детей». Анна утешала бедняков, содействовала в решении бюрократических проблем, помогала иммигрантам адаптироваться в новой стране. Она была соцработником и политическим пехотинцем в одном лице. Вместе с коллегами-капитанами они собирались в «Мононгахеле», где докладывали Хайнсу о нуждах его паствы, которую он называл «мои люди». Пришло извещение о выселении? Хайнс разберется. Остался без работы? Хайнс подключит связи и найдет место в госсекторе. Остался без крыши над головой после пожара? Хайнс даст одежду и временный кров. Кто-то умер в семье? Положись на Хайнса, он покроет расходы на похороны.
Каждый год клуб устраивал «Июньские прогулки», пикники в Центральном парке. Тысячи детей (некоторые – в костюмах статуи Свободы и дяди Сэма) угощались бесплатными хот-догами и мороженым. Анна была среди работниц клуба, которые пасли шумную толпу детишек и раздавали сладости. Хайнс провожал участников пикника от клуба до парка, он шагал впереди военного оркестра, возглавляя парад будущих избирателей. Туда приглашали газетных фотографов – запечатлеть человека, который все это организовал, показать, как он общается со «своими людьми». «Белка, заяц, птица, рыба. Кому скажем мы спасибо? – скандировали дети. – Джимми Хайнсу! Джимми Хайнсу! Джимми Хайнсу!»
В дни выборов Анна исполняла свою главнейшую обязанность – добывала голоса. Окружные капитаны весь день находились на участках, отмечая сторонников партии, опускающих бюллетени. За час или два до закрытия они вместе со специально нанятыми на этот день помощниками расходились по округу, устраивая «облаву» на «прогульщиков» и на личных машинах или такси везли их на участок. Если кому-то не хотелось выходить в это время из дому, несколько долларов обычно решали этот вопрос.
Упорный труд Анны – и ее растущий престиж в «Манонгахеле» – не остался незамеченным, и в сентябре 1924 года ее отправили в Сиракьюс на съезд Демократической партии. На этом съезде представителя Таммани Ала Смита – который в 1928 году станет кандидатом от демократов на президентских выборах – выдвинули на третий срок губернатором штата, и это решение вызвало фурор в зале. Делегаты утвердили платформу предвыборной кампании Смита с обещаниями легализовать продажу пива и легкого вина, подтвердили приверженность партии «конституционным свободам граждан всех рас и религий» и осудили возрождающийся ку-клукс-клан.
Вернувшись домой, Анна обнаружила, что состояние мужа, который было оправился от серьезной болезни, вновь ухудшилось. Фрэнк Блейк умер 2 октября, через неделю после закрытия съезда. В тридцать пять лет она осталась вдовой с семнадцатилетним сыном.
Хайнс представил Анну Бэрри летом 1924 года. Позднее, оглядываясь назад, Бэрри не сомневался, что это была их первая встреча, а вот она припомнила, что уже однажды болтала с ним – на вечеринке в честь выздоровления ее мужа после первого приступа болезни. Все гости тогда называли его доктор Гибсон. «Я подумала, он какой-то элитный врач», – рассказывала она, и лишь некоторое время спустя поняла, что это просто прозвище.
После смерти мужа она решила сделать перерыв в исполнении капитанских обязанностей и уехала на два месяца во Флориду. По возвращении на Манхэттен первым же знакомым, встреченным ею на улице, оказался Бэрри. Выяснилось, что во Флориде они были одновременно – Бэрри в Майами выискивал богатых дам с камешками, пережидающих там нью-йоркскую зиму, и тосковал по огромному желтому бриллианту в витрине.
– Это была почти судьба, – вспоминала она.
Они договорились встретиться, и вскоре их встречи стали постоянными. Он начал проводить уикенды в снятом Анной бунгало в приозерном городке Лейк-Ронконкома, в полутора часах езды поездом от Манхэттена. Домик с крытой верандой у островерхого крыльца, смотрящего на улицу, стоял на Вудлон-авеню – пара минут ходьбы до самого́ озера и пляжей. Там они купались, читали, играли в бридж. Бэрри приобрел огромную популярность среди лонг-айлендских друзей Анны, а вскоре его сагитировали вступить в местную ложу Благотворительного и охранительного ордена оленей.
Когда, вернувшись в Нью-Йорк, Анна совершала обход своего участка, он составлял ей компанию. В домах, куда они заглядывали вдвоем, Бэрри и избиратели, соседи Анны, травили друг другу разные истории за кухонным столом. Вместе с ней он отправился и на пикник «Мононгахелы» в Центральном парке, где помогал угощать детей мороженым и хот-догами.
В круг их общения входил знаменитый иллюзионист-«эскапист» Гарри Гудини, один из самых известных людей на планете. Анна дружила с Гудини и его женой Бесс, которые жили за углом, в четырехэтажном, обильно декорированном особняке на Западной 113-й – «изысканнейший дом, предмет мечтаний любого мага», как назвал его Бэрри. В одной из спален стоял огромный резервуар, где хозяин репетировал свои подводные высвобождения. Анна и Бэрри ужинали у Гудини по меньшей мере однажды, но известно, что общались они часто.
«С Артуром я была ужасно счастлива, все остальное теряло значение, – рассказывала Анна годы спустя. – Была без ума от него». На восемь лет старше Бэрри и внутренне взрослее, она интриговала его куда больше, чем все девочки из кордебалета, которыми он раньше увлекался. Он называл ее «моя дорогая» и «милая», полностью покорив Анну, овдовевшую всего несколько месяцев назад. «Он был добр и заботлив, любил полагаться на авось, – вспоминала она, – и всегда – романтик». Бэрри мало говорил о своем прошлом, а чтобы объяснить, откуда у него столько денег и где он проводит те дни и ночи, когда планирует и реализует свои кражи, заготовил легенду. «Своих средств у меня мало. Я большей частью занимаюсь продажами – офисная мебель, аксессуары, канцтовары. Порой мне приходится разъезжать по разным городам».
На одном из свиданий – вскоре после визита принца Уэльского на Лонг-Айленд и кражи у Косденов – Бэрри повел Анну в «Довиль». Каково же было ее удивление, когда один из менеджеров подошел к ним с поклоном.
– Есть новости от принца?
Бэрри улыбнулся и просто ответил, что новостей нет.
Они сели за столик, и тут Анна заметила, что внимание людей в клубе приковано к ним. «Все официанты наблюдали за ним и всячески старались угодить, – вспоминала она, – а посетители таращились на него, словно он до умопомрачения важная птица».
– Это он о чем? Что за «принц»? – спросила она.
– Когда в Америку приезжал принц Уэльский, мы тут посидели немного, – ответил он. – И теперь они носятся со мной, будто принц – это я.
Ей не терпелось услышать подробности, но Бэрри не стал заострять внимание на своей гулянке с августейшей особой и больше к этой теме не возвращался.
– Пусть тебя такие вещи не волнуют, дорогая.
Бэрри не собирался рассказывать ей историю о том, как он оказался в ночном клубе с наследником британского престола. И свое настоящее имя он раскрыл далеко не сразу. По его воспоминаниям, как-то вечером они столкнулись с человеком из Вустера, тот назвал его Артуром Бэрри, и пришлось сознаться.
– Зачем, – спросила Анна, – ты пользуешься чужим именем?
Его ответ они вспоминали по-разному.
Она в начале 30-х поведала прессе, что он признался: мол, деньги у него от азартных игр, да и у самого когда-то был свой игорный клуб. Но по версии Бэрри, он сказал ей, будто занимается бутлегерством. «Я немного приторговываю этим делом, отсюда и часть денег».
Подобное признание не шокировало бы ни саму Анну, ни любого из ее знакомых – сухой закон раздражал почти всех нью-йоркцев, и бутлегеров, которые не давали потоку иссякнуть, они считали не преступниками, а героями. В конце концов, даже Великий Гэтсби сколотил свое состояние на бутлегерстве.
Анна признавала, что ей было наплевать, занимается ли Бэрри темными делишками и где берет деньги. «Веселый и добрый красавец – мне этого хватало».
В декабре 1925 года они тайком уехали из города и десятого числа, на двадцать девятую годовщину Бэрри, поженились в Балтиморе. Его настоящее имя теперь стояло в свидетельстве о браке, но все нью-йоркские друзья Анны считали, что она теперь – миссис Гибсон.
Однако один из друзей отнесся к ее представительному, обеспеченному новому мужу с подозрением – Руби Гантер, который годами столовался у Блейков, работал гостиничным детективом, то есть был профессиональным скептиком и видел людей насквозь.
«Популярен среди гарлемских щеголей-кутил, – объяснил он. – У него всегда куча денег, и он тратит их, как воду».
«Я предупредил ее быть с ним начеку».