Облицованный серым камнем особняк в Верхнем ВестСайде на Западной 70-й улице, 244, в двух шагах от Бродвея пользовался в век джаза недоброй славой. Одним июньским утром 1920 года экономка с ужасом обнаружила единственного тамошнего обитателя Джозефа Боуна Элуэлла с простреленной головой. Обмякший, он сидел в кресле и был еще жив, но через пару часов умер. Сорокасемилетний Элуэлл имел репутацию ловеласа, которая едва ли не затмевала его страсть к разведению чистокровных английских скакунов и славу искусного игрока в бридж.
Пуля из револьвера 45-го калибра оставила выбоину в оштукатуренной стене, само же оружие не нашли. Наружная дверь была заперта. Полиция полагала, что Элуэлл сам впустил убийцу в дом. И что он знал этого человека весьма близко, встретив гостя в красной шелковой пижаме, без вставной челюсти во рту и с лысиной, не прикрытой накладкой. Недостатка в подозреваемых не было: брошенные любовницы, картежники, продувшие ему крупные суммы, соперники из мира скачек. Следователи прощупали «старые ссоры, старые любовные интрижки, столкновения на скачках или за карточным столом, конфликты в бизнесе», – сообщала «Нью-Йорк Таймс», но все их теории и нити в итоге вели в никуда. Даже Эдгар Аллан По, – утверждала газета, – «не смог бы сочинить столь крепкий детективный сюжет».
Городская пресса смаковала ход расследования несколько недель. Свидетели помогли восстановить все перемещения Элуэлла в тот вечер: сначала ужинал с друзьями в ресторане на крыше отеля «Риц-Карлтон», затем – шоу Зигфельда «Полуночные безумства»[28] с толпой молоденьких танцовщиц на сцене, и наконец, за пару часов до рассвета, вернулся домой. Но полиция так никого и не арестовала, и пресса постепенно утратила интерес, репортеры переключились на новые убийства и прочие страсти.
Интерьеры жилища Элуэлла, включая впечатляющую коллекцию восточных ваз, нефритовых статуэток и книг в кожаных переплетах вместе с книжными шкафами красного дерева, ушли с молотка. Владелец особняка, один манхэттенский адвокат, со временем сдал особняк Мертл Кинг, действовавшей от лица своего приятеля, намеревавшегося открыть частный игорный клуб «Арлекин». Будущий хозяин заведения был ей известен как Артур Гибсон, и она даже не подозревала, что его настоящее имя – Артур Бэрри.
«Я был игроком, сколько себя помню», – позднее признался Бэрри в газетном интервью. Те скромные суммы, которые он зарабатывал, развозя взрывчатку для взломщиков сейфов по всей Новой Англии, нередко оказывались на кону. «Я ездил из города в город и везде играл в кости, учился сечь фишку, – вспоминал он. – Стоит мне увидеть безмолвную, всю в напряжении компанию вокруг игроков – всё, не могу устоять, для меня это как мед для пчелы. Страсть помощнее секса».
Набив карманы деньгами, которые он лопатой греб, сбывая краденые камни, Бэрри выискивал других таких же азартных людей, готовых ставить по-крупному. Игровую стратегию он продумывал не менее тщательно, чем планы очередной кражи. Как-то раз он бросал кости в компании ребят при деньгах, включая двух бутлегеров с пухлыми кошельками и профессионального игрока, который глазом не моргнув спустил однажды пятьдесят штук, – а в кармане Бэрри лежали какие-то жалкие три тысячи долларов, и он не был готов с ними расстаться. «Поначалу я не торопил события, играл спокойно в надежде, что смогу подниматься постепенно, – вспоминал он. – Но потом решил выбрать момент и резко спикировать, чтобы все закончить одним ударом». Бэрри так и не рассказал, сработал ли этот маневр в тот вечер, однако известно, что однажды ему удалось сорвать куш в тридцать пять тысяч.
Крупные проигрыши тоже случались – как, например, в тот злополучный вечер, когда он продул пятнадцать тысяч, играя в разношерстной компании гангстеров, аферистов, теневых брокеров с Уолл-стрит и коллег-воров. «Никого не интересовало, – вспоминал Бэрри, – откуда деньги у соперников».
Подпольные заведения для азартных игр часто меняли адреса, упреждая как полицейские рейды, так и налеты гангстеров, предпочитавших зарабатывать с помощью пистолета, а не за игровым столом. Бэрри доводилось играть в кости в сомнительном подвальчике в Гринвич-Виллидж, на чердаке в Мидтауне, в подсобном помещении одного ресторана, в шикарном особняке на Риверсайд-драйв, и всюду он приезжал на заднем сиденье взятого на Таймс-сквер лимузина. Если ставки окупались, организаторы выделяли ему охранника, чтобы он с выигрышем в кармане добрался до дома целый и невредимый. Он погрузился в уголовный мир Бродвея, словно персонаж рассказа Дэймона Раньона, живая версия Натана Детройтского, воспитанного улицей игрока в кости и владельца подпольного игрового заведения из мюзикла «Парни и куколки»[29].
Клуб «Арлекин» позволял Бэрри, с одной стороны, удовлетворять страсть к азартным играм, с другой – отмывать часть выручки от краж. Основным профилем заведения были кости, но там играли и в стад, и в блек-джек, и в ред-дог. Иногда Бэрри устраивал игру в помещении по соседству со своим домом. Клуб привлекал как приличную публику Манхэттена, так и всякий сброд. В числе клиентов были, например, Эйб Голдштейн, который в течение всего 1924 года оставался чемпионом мира по боксу в легчайшем весе, и бывший доктор Роберт Томпсон, лишенный лицензии и отсидевший в Калифорнии срок за убийство молодой женщины, умершей во время аборта. Обанкротившиеся биржевые брокеры Уильям Макги и Эдвард Фуллер, которым предстояло отправиться за решетку – они «обули» инвесторов на четыре миллиона, – сидели за одним игровым столом с мутным типом, называвшим себя Кореш Дэн. Сюда нередко наведывался и колоритный пьяница-адвокат Уильям Фэллон, снискавший прозвище «Великий Оратор», чьи театральные выступления перед присяжными заслужили столь громкую славу, что даже бродвейские звезды специально приходили в суд полюбоваться на его работу и поучиться мастерству. У этого «самого наглого из адвокатов», как назвал Фэллона журналист Джин Фаулер, список клиентов кишел именами аферистов и проходимцев всех мастей – в том числе Арнольда Ротштейна[30], который подозревался в подтасовке результатов первенства США по бейсболу, – а впечатляющая хроника его побед включала более сотни оправдательных вердиктов (и ни одного обвинительного) в делах об убийстве. Один из секретов его успеха выплыл на свет в 1924 году, когда он сам предстал перед судом по обвинению в подкупе присяжного. Надо ли говорить, что его оправдали.
Возможно, самой печально известной персоной, посещавшей – как поговаривают – «Арлекин», был видный манхэттенский юрист и один из лидеров Демократической партии Джозеф Крейтер, который посвящал свободное от работы время ночной жизни Нью-Йорка и получил прозвище «Кутила Джо». Он сорил деньгами направо и налево и любил посидеть в бродвейских ресторанах и подпольных барах без супруги, но зато в компании молоденьких танцовщиц. И стал предтечей Джимми Хоффы[31]: в 1930 году, через четыре месяца после назначения на пост в Верховном суде штата Нью-Йорк, он сел в такси на Западной 45-й улице, и с тех пор его больше никто не видел.
Даже годы спустя Бэрри не любил распространяться о своих знакомствах, связанных с игорным бизнесом. «Я выдавал фишки и загребал бабки, мне было не до того», – ответил он любопытной журналистке, когда та коснулась этой темы.
После убийства Элуэлла прошло уже много времени, но дом по-прежнему притягивал к себе сыщиков-любителей и журналистов, страстно желавших раскрыть дело. Одни хотели изучить отверстие от пули, другие просили показать им план помещений. «Похоже, тайна Элуэлла не умрет никогда», – пожимал плечами Бэрри, вспоминая те бесконечные нежданные визиты. Никто из этих газетчиков не подозревал, что прямо перед их носом – куда более сенсационная история, ведь стоящий в дверях человек – это вор-джентльмен и по совместительству царь игры.
Всякий раз, когда Бэрри лез на крышу очередного крыльца или ставил лестницу под окном второго этажа, он с азартом шел на риск. Не просто делал ставку на то, что его не поймают, а бросал кости в надежде, что выберется живым.
«Жить на полную катушку и наслаждаться сегодняшним днем – в этом заключалась моя философия, – объяснил он однажды. – Всегда был шанс, что, когда я влезу в дом, из темноты раздастся выстрел, который разнесет мне голову, и приключению конец. Но я сам выбрал такую жизнь». Чтобы не забывать, насколько опасен мир, в котором он обитает, достаточно было взглянуть на дырку в стене «Арлекина» – зловещее напоминание о судьбе другого игрока и прожигателя жизни.
Жить на полную катушку и наслаждаться сегодняшним днем. Эта фраза могла бы стать девизом целого поколения мятежной, жаждущей удовольствий молодежи. Бэрри и другие молодые люди, которые на поле боя столкнулись со смертью лицом к лицу, которые видели, как их товарищей убивают или чудовищно калечат, – все они жили одним моментом. Они хотели всё и сейчас. «Та эпоха, – пишет социальный историк Люси Мур, – с зеркальной точностью воспроизвелась в начале XXI века, где главными объектами поклонения стали молодость, богатство и слава, где новые технологии, казалось, начали практически целиком менять поведение людей, где ощущение жизни в ультрасовременном мире и пьянящих перспектив всколыхнуло всю атмосферу».
Молодежь отвергла душную мораль родителей. «Целое поколение заразилось настроением “ешь, пей, веселись, ибо завтра умрем”», – пояснял в 1931 году летописец того десятилетия, главный редактор журнала “Харперс Магазин” Фредерик Льюис Аллен. На домашнем фронте, который десяткам тысяч американских солдат не суждено было увидеть вновь, «широко распространился весьма естественный отказ от традиционных ограничений, умолчаний и табу». Жизнь проживалась на полной скорости, запивалась контрабандным алкоголем и оплачивалась игрой на разбухавшем фондовом рынке. «Америка затевала самый грандиозный, самый шумный карнавал за всю свою историю, – писал Фрэнсис Скотт Фицджеральд, который видел свою задачу в том, чтобы понять природу сил, сформировавших эпоху, которую он окрестил веком джаза. – В воздухе уже вовсю пахло золотым бумом с его роскошествами, бескрайним разгулом, безнадежными попытками старой Америки спастись с помощью сухого закона»[32].
Этой разочарованной, мятежной, живущей сегодняшним днем молодежи американская парижанка Гертруда Стайн дала имя, которое обессмертит ее протеже Эрнест Хемингуэй, – «потерянное поколение». В ответ на статью в «Атлантике», где эту молодежь назвали сумасбродной, эгоистичной и безответственной, Джон Ф. Картер, один из ее представителей, на страницах того же журнала дал простое объяснение поведению, так возмутившему отцов и дедов. «Нас вынудили жить с ощущением, мол, “завтра умрем” – что же нам оставалось, кроме как пить и веселиться?»
В мире, где любой – или сам богач, или строит из себя богача, или изо всех сил рвется как можно скорее разбогатеть, сладкоречивый тусовщик-транжира вроде Бэрри чувствовал себя как рыба в воде.
Всевозможные модные поветрия и порочные удовольствия служили противоядием от повседневной монотонности и панических новостей из охваченной послевоенным кризисом Европы. В 1923 году Альма Каммингс протанцевала двадцать семь часов подряд, сменив полдюжины партнеров, тем самым дав толчок многочисленным танцевальным марафонам. Люди как одержимые начали заполнять свой досуг кроссвордами и маджонгом – китайской игрой в разрисованные костяшки. Кинотеатры заманивали зрителей, суля им драматические переживания, острые ощущения, комические сценки. Мэри Пикфорд, Чарли Чаплин, Лиллиан Гиш и прочие звезды беззвучно произносили свои реплики в киноновинках, мерцающих на экранах по всей стране. Возникла новая культура – увлечение знаменитостями, и фоторазвороты светской хроники тиражировали для фанов последние сплетни об их кумирах. Айрин Касл появилась в очередном фильме с короткой стрижкой, и тут же бесчисленное множество молодых женщин последовало ее примеру – у мятежных модниц эпохи появилась своя выделяющая их прическа.
Америка купалась в деньгах. Доказательства этого Бэрри видел всякий раз, находя в очередном роскошном особняке место, где хранят драгоценности. «Никогда раньше не было столько обеспеченных, состоятельных или богатых людей», – отметил экономист Джон Кеннет Галбрайт в своей работе о том свихнувшемся на деньгах десятилетии. А тратить было на что, ведь появилась огромная масса новомодных, обязательных к покупке вещей – «форды» модели TS, потрескивающие радиоприемники, хриплые граммофоны.
За двадцатые годы число автомобилей на американских улицах и шоссе выросло вчетверо и к 1929-му превысило 23 миллиона. Появилась возможность покупать в рассрочку, и машины вместе с прочими дорогими товарами стали доступны практически любому. Одну деревенскую хозяйку спросили, почему у ее семьи есть автомобиль, но нет ванны. «Ванны? – переспросила изумленная женщина. – В город в ванне не поедешь».
Радио, которое еще на заре десятилетия считалось диковинкой, теперь стало настоящим хитом индустрии развлечений. В 1928 году девять из двадцати восьми миллионов американских домохозяйств имели радиоприемники, а национальная сеть радиостанций передавала все что угодно – от трансляций из концертных залов до результатов президентских выборов. «Ежевечернее чудо», как назвал радио специалист по той эпохе Гари Дин Бест, наполнило музыкой и голосами даже простецкие дома в далекой глубинке. «Нам чертовски повезло, – заметил в 1926 году писатель Шервуд Андерсон. – Мы живем в самой процветающей на свете стране в самый, пожалуй, благополучный ее период».
Инвестиции на фондовом рынке, занятие, некогда считавшееся прерогативой богатых, знатных и могущественных, превратилось в повальное увлечение, столь же обыденное, как кроссворды или танцевальный марафон. Люди уже привыкли к покупке машин в рассрочку, а теперь точно так же можно было купить и акции – дать брокеру лишь небольшой процент от стоимости, а остаток выплатить после продажи бумаг (предположительно, оставшись в плюсе). Пока акции росли, деньги на них не делал только ленивый. А росли они в течение чуть ли не всего десятилетия вместе с экономикой, а постоянный приток инвесторов-новичков стабильно повышал спрос и, следовательно, цены.
Это Бэрри со своими бродвейскими приятелями играли в кости и карты, а едва ли не все остальные играли на Уолл-стрит. Даже Калвин Кулидж, самый, пожалуй, осмотрительный и строгий из президентов за всю историю США, перестал ворчать по поводу морального разложения страны и примкнул к ярым сторонникам биржевых спекуляций и потребительского бума. «Сейчас основное занятие американцев – это бизнес, – признал он в 1925 году. – Они посвятили себя производству, покупке, продаже, инвестированию и движению вверх. Как и миллионы американцев, оседлавших беспрецедентную волну процветания, он не хотел и думать о том, что настанет срок платить по счетам и что все закончится голодными годами.
«Такое уж было время, – резюмировал Бэрри. – Почему бы не пожить хорошо?»
Как и сегодня, в Америке 1920-х бытовали глубокие социальные, культурные, географические и политические разногласия: консерваторы и либералы, традиционалисты и прогрессисты, маленькие городки и мегаполисы. Религиозные фундаменталисты с негодованием противились переменам и ревностно отстаивали библейские учения, осуждая неамериканское и нехристианское, по их мнению, поведение. Бог наказал в воскресенье отдыхать, и уже одного этого хватило, чтобы, например, трое мужчин предстали перед судьей в захолустном штате Мэн за полеты на аэроплане в день отдохновения. «Я выступаю против стриженых волос, – заявил однажды главный редактор одной провинциальной газеты, словно цитируя дотоле неизвестную одиннадцатую заповедь. – Бог создал их длинными, пусть они таковыми и остаются». Публицист и сатирик Г. Л. Менкен обрушивался на новоявленных «пуритан» за их «практически абсолютную неспособность к невинной радости» – «будто счастье – это что-то недозволенное».
Но один из конфликтов в сфере морали повлиял на эпоху сильнее прочих – он принял форму борьбы с алкоголем. Война с ее ужасами и жертвами осталась в прошлом, настала новая эра изобилия, благосостояния и общественных перемен, а сухой закон грозил испортить весь праздник. Закон о запрете спиртного – известный как закон Эндрю Вольстеда по имени его автора, конгрессмена от Миннесоты, – вступил в силу в январе 1920 года, загнав алкогольный бизнес в подполье. На машинах и быстроходных катерах ром и виски контрабандой доставляли из Канады, где все эти производства по-прежнему работали, что послужило сюжетом карикатуры в «Литературном дайджесте»: дядя Сэм беспомощно смотрит, как из штабелей бутылок и бочонков с той стороны границы текут реки напитков в его страдающую от засухи страну. Бутлегеров – само слово произошло от boot (сапог) и pantleg (штанина), поскольку один из традиционных способов спрятать бутылку – заткнуть ее в сапог под штаниной, – найти было проще простого. Бесчисленные рестораны и клубы продолжали разливать спиртное, рискуя штрафами или закрытием.
В 1923 году губернатор штата Нью-Йорк Аль Смит упразднил местные законы о спиртном, предоставив таким образом федеральным агентам, которые и без того не справлялись с цунами нелегального алкоголя, самим следить за соблюдением закона Вольстеда, и Нью-Йорк превратился в оазис посреди сухих земель. Был момент, когда жажду горожан утоляли более тридцати тысяч подпольных питейных заведений, – это втрое превышало число заведений с алкогольной лицензией, работавших до введения сухого закона. Федеральный агент по имени Иззи Эйнштейн, приезжая в очередной город, всякий раз засекал время – сколько ему потребуется, чтобы найти, где выпить. В Нью-Йорке это заняло всего три минуты десять секунд. А мэр Берлина Густав Бёсс – когда попал в 1929 году на Манхэттен – почти не почувствовал, что гуляет по городу, где спиртное вот уже без малого десять лет под запретом, и был весьма этим озадачен. «Когда должен вступить в силу сухой закон?» – спросил он с невинным видом. Зато запрет на алкоголь чрезвычайно благотворно повлиял на бизнес хозяев подпольных заведений «Готэма[33] и Гоморры» – так, несколько по-пуритански, окрестила Нью-Йорк «Сатердэй Ивнинг Пост».
Закон, призванный спасти общество от порока пьянства, вместо этого оказал пагубное, разрушительное влияние. Люди выкладывали за выпивку немалые деньги, и, благодаря баснословной прибыли, набирала обороты организованная преступность – с такими фигурами, как, например, чикагский босс мафии Аль Капоне. На улицах вспыхивали перестрелки – мафиозные группировки обороняли свои территории или перехватывали пиво и крепкие напитки у конкурентов. Полицейские и агенты по соблюдению сухого закона поголовно брали взятки, отмазывая бутлегеров или закрывая глаза на барменов, торгующих спиртным. Борьба с алкоголем вылилась в «оргию взяточничества, лжесвидетельств и коррупции», как выразился один нью-йоркский судья. Агенты, обязанные защищать закон, беззастенчиво его попирали. «В некоторых подпольных заведениях, – вспоминал один из летописцев ночной жизни Нью-Йорка в век джаза, редактор “Нью-Йорк Геральд Трибьюн” Стенли Уокер, – запросто можно было увидеть, как пришедшая в полдень группа агентов сидит там до полуночи, ест и пьет, не оплачивая никаких счетов».
Их сообщникам не было числа, ведь любой законопослушный гражданин, который всего-то хотел выпить кружку холодного пива или опрокинуть рюмочку, автоматически превращался в правонарушителя. В 1925 году «Чикаго Трибьюн» похвалила себя за то, что точно предсказала провал сухого закона. «Мы знали, что в больших городах живут миллионы людей, – говорилось в передовице, – которые не видят в выпивке никаких моральных изъянов». Нью-йоркцы из кожи вон лезли, лишь бы достать членские карточки лучших ночных клубов, запоминали пароли для бдительных вышибал на входе и прошмыгивали сквозь хаос ресторанной кухни, чтобы попасть в потайной подземный бар. Там они имели все шансы неожиданно наткнуться на Джимми Уокера, непримиримого противника сухого закона, которого в 1925 году выбрали в градоначальники. Уокера называли «ночной мэр», поскольку его легче было застать в ночном клубе с рюмкой в руках, чем у себя в кабинете.
Нью-йоркцы из высшего общества окунались в секретный, заманчивый мир подпольных заведений, где за стаканом горячительного запросто могли завязать болтовню о том о сем с какими-нибудь темными личностями, способными ради небольшого навара обокрасть, ограбить, а то и убить. «Подпольные бары, – отмечалось в одном из исследований тех лет, – размывали границы между респектабельностью и криминалом», сводя вместе – как писал интеллектуальный журнал «Смарт сет» в 1927 году – «наивысочайших представителей человеческого общества с наинижайшими». В песне из киномюзикла «42-я улица» (1933), который запечатлел блеск и нищету Бродвея времен сухого закона, есть строчка про подпольный бар: «здесь низы могут встретить элиту».
В таких местах ради предосторожности нередко просили гангстеров оставить свои стволы при входе, ведь перестрелки вредят бизнесу, а некоторыми из самых популярных ночных заведений заправляли сами же гангстеры и бутлегеры. Ларри Фэй, хозяин клуба «Эль Фэй», где посетителей приветствовала Тексас Гуинан, был грозным рэкетиром – выдавливая конкурентов, он держал в железном кулаке доставщиков молока и таксистов и заработал славу «одной из самых социально опасных личностей города», по версии «Нью-Йорк Таймс». Одевался он, как и полагается эффектному гангстеру – черные костюмы с двубортным пиджаком, рубашки цвета индиго, канареечные галстуки, и передвигался по городу в огромной пуленепробиваемой машине.
Элегантный похититель драгоценностей, способный за коктейлем очаровать богатых и знаменитых, а потом ночь напролет пить и играть с отъявленными уголовниками, был здесь в своей стихии.
«В те дни я был настоящий ночной “нырок”», – признавал Бэрри. Согласно определению журналиста Джина Фаулера, «нырком» назывался живший на широкую ногу человек, чей толстый кошелек пополнялся удачным броском костей или иным подобным подарком судьбы. Бэрри был завсегдатаем в «Довиле» и у Гуинан – в клубах, где он развлекал принца Уэльского накануне кражи у Косденов. Он любил пропустить рюмашку с Уильямом Фэллоном – возможно, полагая, что в один прекрасный день ему понадобятся услуги ловкого адвоката. Водил дружбу с Робером Турбийоном, который специализировался на шантаже богатых дам, сиживал в тюрьмах Нью-Йорка и Парижа и которого все знали под именем Франт Дон Коллинз. Тот считался «одним из самых активных в городе аферистов, мошенников на доверии и жуликов-универсалов», по словам одного частного сыщика, и одно время делал пробные шаги в бутлегерстве и наркоторговле. Коллинз разделял пристрастие Бэрри к приличным костюмам и его принципы выбора жертвы. Джин Фаулер пожаловал ему высокий титул – Колосс Прохвостский.
За одну ночь в городе Бэрри мог запросто спустить пятьсот долларов – сегодня это семь с лишним тысяч, а в те времена на них можно было купить два «Форда TS». В понтовом заведении у Гуинан виски шел по десять долларов за пинту, а шампанское – по двадцать за кварту, так что бумажник страстного “нырка” вроде Бэрри, решившего угостить друзей, опустошался довольно быстро. Он частенько посещал боксерские поединки в Мэдисон-сквер-гарден. Водил по клубам «Ревущих сороковых» стайки девушек из кордебалетов бродвейских мюзиклов. Встречался с несколькими актрисами из «Времени цветения», мюзикла о жизни Франца Шуберта – настолько популярного, что в Нью-Йорке одновременно шли две постановки.
В какой-то момент Бэрри побаловал себя отдыхом во Флориде. Поездка пришлась на пик земельного бума[34], когда все поголовно – и богатые, и просто наивные – расхватывали недвижимость, чтобы застолбить буквально место под солнцем. «Достаточно было просто упомянуть о новом проекте развития территории, как за участки под застройку начиналась драка, – писал Фредерик Льюис Аллен, – и неважно, реальный это был проект или фальшивый, на Атлантическом побережье или среди пустошей в глубине штата». Бэрри околачивался по эксклюзивным отелям, покупая у официантов информацию о постояльцах и выискивая жертв среди состоятельных нью-йоркцев, пережидающих зиму в Майами или в Палм-Бич. «Там можно встретить уйму дам в бриллиантах, – объяснял он позднее, – и собрать немало полезной информации».
За одним из ювелирных магазинов Майами, где в витрине был выставлен массивный, с желтыми оттенками бриллиант на 96 карат, Бэрри наблюдал не одну ночь, пытаясь придумать, как разбить стекло и умыкнуть камень, но так, чтобы не оказаться в руках вооруженного охранника. «Как я его хотел – словами не передать!» – вспоминал он. В городской электросети то и дело случались сбои, и он надеялся: а вдруг свет на улицах вырубится как раз в подходящий момент? Но фонари продолжали гореть.
В 1924 году Бэрри некоторое время провел в Париже, где не был с войны. Он хотел продегустировать тамошнюю ночную жизнь, освежить свой французский и завести знакомства среди тех, кто связан с рынком краденых драгоценностей.
Азартные игры и ночные клубы быстро сжирали добычу. Когда кость не падала, а деньги кончались, он планировал и успешно реализовывал новые похищения, чтобы удовольствиям не было конца. «Почему я взялся за кражи?» – спрашивает в фильме «Поймать вора» элегантный домушник Джон Роби в исполнении Кэри Гранта. «Чтобы жить лучше, – объясняет он, – покупать вещи, которые я не мог себе позволить», вести жизнь, «от которой невозможно отказаться».
Бэрри тоже не собирался отказываться от своих дорогостоящих привычек и быстрых высоких доходов. «Я никогда не давал себе труда что-то откладывать», – с сожалением ответил он на вопрос о том, куда делось все заработанное им на кражах состояние.
«Я жил весело и бурно, – признался Бэрри. – Умел расставаться с деньгами».