в каком вагоне поезда я могу окинуть взглядом их лица, багаж, куртки или зонтики, что угодно, позволяя своему мимолетному взгляду решить, стоит ли мне вообще садиться в этот поезд или немедленно выйти и искать путь на юг каким-то другим способом, почему именно на юг, я не могу сказать, и это, в сущности, не имеет значения, это мог быть с тем же успехом север или запад, но, несмотря на все это, я выбираю юг, и всё, я придерживаюсь этого решения, хотя не потому, что я считаю, что это самый безопасный путь, нет направления безопаснее, а потому, что я не хочу, выбирая «внезапно на север» или «внезапно на запад», подразумевать, что у меня есть какие-то планы, в таком случае направление на юг было бы на самом деле не очень хорошим выбором, хотя и не плохим, в конце концов, это не имеет значения, так что юг, главное, что настаивать на этом направлении, кажется, бессмысленно, и поэтому я настаиваю на нём, думая, что это продолжит сбивать с толку тех, кто мозги, которые я представляю в черепах моих убийц, так что да, я продолжаю продвигаться вдоль береговой линии, веря — хотя, конечно, у меня нет ни малейшей уверенности, что так и будет, если я продолжу идти этим курсом, — что в конце концов это направление закончится, я наткнусь на скалу, которая обрывается прямо к морю, и это будет конец дороги, каким-то образом я представляю это себе так, стоя там, в ужасе, там, где скала обрывается прямо к морю, и это будет конец юга, и тогда можно будет либо начать подниматься, либо повернуть назад, есть только одно, чего я не должен делать, и это останавливаться и смотреть на скалу, обрывающуюся вниз к морю, потому что если я застряну там, пялясь наружу, то в горячую секунду они будут там и схватят меня, сломают мою хромую ногу, раздавят мне руки, разорвут мне голову на части, раздвинув мне челюсти, нет, я не остановлюсь там, это точно, чтобы поглазеть на скалу, обрывающуюся вниз к вода, где юг резко обрывается.

12. Ценность предыдущих наблюдений

Мышь — очень глупое существо, не представляю, почему я думаю об этом в такое время, но неважно, иногда эта мысль приходит в голову, и в такие моменты меня охватывает желчь, я совершенно не понимаю, чего учёные хотят от этих мышей в своих исследовательских лабораториях, право же, совершенно нелепо, что они предполагают, что у такого существа, как мышь, есть интеллект, у мыши нет мозгов, всё, что у неё есть, — это всего лишь зачаток, обещание нереализованного потенциала, трезво посмотрите на мышь, особенно на белую мышь, слоняющуюся по лаборатории, куда её поместили учёные, чтобы она любезно продемонстрировала, насколько она умна, ну, она не умна, она глупа, тупая как столб, плюс ко всему совершенно избалованная, ест и пьёт до тех пор, пока не раздуется, жизнь как роскошный круиз, всё, что ей нужно делать, это иногда бегать по лабиринту, куда её поместили исследователи, вот и всё, и она врезается головой в стену, она не хватает мозгов, чтобы вовремя заметить, что впереди стена, совсем нет мозгов, но довольно об этом, давайте оставим это, это так злит меня, что я больше ничего не скажу, только то, что мыши тупые и отвратительные, вот и все, я больше не буду тратить слова на это, потому что такой тупой и бесполезный мозг, как у мыши, на самом деле даже не мозг, у мыши нет мозгов, мышь просто есть и существует единственно для того, чтобы красоваться при искусственном освещении в этих специально устроенных лабиринтах, которые, как бы это сказать, невероятно просты для понимания с одного взгляда, мышь просто отвратительна, и даже не настоящий зверь, если задуматься, и в конце концов они кладут туда этот кусок сыра и наклоняются, чтобы с удовлетворением наблюдать, как после значительных трудностей и некоторой удачи один из этих ленивых, жирных маленьких кусочков мяса наконец натыкается на него и начинает щипать, кровь приливает к моей голове, но, право же, каждый раз, когда я думаю о мышах, хотя я не имею к ним никакого отношения, абсолютно никакого, почему, у меня больше сходства с, с, с летучей мышью, чем с мышами, я просто ненавижу мышей, пусть они горят в аду, однажды я видел мышь в лаборатории, и она до сих пор приводит меня в ярость, просто подумав об этом, вот она, греется в свете сверху, не хочет идти за сыром — они всё время подталкивали её, пойдём, вот этот славный кусочек сыра, не интересно? нет, сыр её не интересовал, она просто

улегся на спину, подложив лапы под голову, скрестив ноги, вот как уютно и комфортно ему было загорать, но, если серьезно, хватит о мышах, у мыши вообще ничего нельзя узнать, что толку утверждать, если потрудиться внимательно понаблюдать за ней в этом лабиринте, но хватит уже, хватит, я и сам не понимаю, почему из-за мыши во мне такой прилив ярости, выберу себе какой-нибудь другой объект для отвращения, ведь есть столько отвратительных вещей, например, дикие летучие мыши, но меня по-настоящему бесят именно мыши, признаюсь, ничто другое не может взбесить меня так, как эта жалкая маленькая тварь, и хватит пока этого, как я могу позволить себе думать о мышах, когда по моему следу идут убийцы, и я должен нырнуть с края мгновения прямо в его гущу, и вперед, из одной волны в другую, словно Моби Дик или умирающая бабочка между двумя лепестками цветка, я должен продолжать бежать, даже если в довершение всего, как я, возможно, уже упоминал, не существует такого понятия, как два мгновения.

13. Вера

Человек в такой стрессовой ситуации предпочитает либо уйти от ответа, либо признаться в вере, потому что, так уж устроено, в последний час, когда предстоит столкнуться со смертью, каждый, как говорится, становится верующим, что бы они ни утверждали, всё остальное — ложь, да, есть даже такая шутка про то, как число атеистов уменьшается в самолёте, который вот-вот упадёт, когда земля устремляется вверх, очень смешно, ха-ха, и я качаю головой, стоя как раз в этот момент в порту Сплита в ожидании корабля вместе с другими путешественниками, или, точнее, притворяясь, что жду, поскольку у меня нет ни малейшего желания садиться прямо сейчас, я просто подчиняюсь внезапному порыву смешаться с толпой, выиграть немного времени, пока не станет ясно, куда идти дальше, короче говоря, я стою здесь и размышляю, могу ли я, если я не верующий, всё же верить в судьбу, в том числе и мою собственную, направляемую некой Высшей Силой, но нет, я в это совсем не верю, Я никогда не чувствовал присутствия Высшей Силы, и, учитывая мою ситуацию, я просто не могу позволить себе начать верить просто из страха, поскольку, в конце концов, увы, совершенно очевидно, что нет никаких Богов, нет Высшей Силы, потому что существует только то, что находится прямо здесь , нет, никакая вера , это не для меня, хотя молитва - совсем другое дело, всегда нужна молитва, да, действительно, призывая Зевса и Афину и всех Богов на Небесах, Фетиду, или Тритона, или саму Амфитриту, Кого угодно или Что угодно, чтобы они спасли меня еще раз, еще один раз, только этот раз - это все, о чем я прошу, я больше никогда не попрошу, только этот раз, чтобы меня спасли Зевс на Небесах, Афина на Небесах, или сам Эол, или Кто угодно или Что угодно в далеком космосе, я обещаю все, я сделаю все, я обещаю не просто быть верующим, но быть великим верующим, который никогда не будет сомневаться, никогда не скажет таких вещей, как я прямо сейчас

— эта вера не для меня, и существует только то, что находится прямо здесь, такие вещи —

и не только не скажу таких вещей, я даже не буду думать о них, я буду совершать жертвоприношения снова и снова, я буду совершать их каждый месяц, и петь священные слова вместе со священником, и участвовать в священных обрядах, я буду петь вместе с авлосом , и произнесу последние слова с руками, воздетыми к небу, если только прямо сейчас Господь или какой-либо другой Бог на Вершине Горы Гор спас бы меня, я хорошо знаю, что

Это звучит странно из моих уст, я, который всю свою жизнь произносил столько флегматичных фраз о том, как и почему я не могу верить, как мне искренне жаль, но что я могу сделать, я вижу насквозь природу веры и поэтому совершенно не могу следовать ее пути, не то чтобы я склонен к этому, да, я должен признать, что так было всегда, но теперь, с этого священного момента и впредь, я не буду таким, и вот, я больше не такой, ибо я теперь верю всем своим существом, что Зевс на небесах поможет мне, поэтому я буду скромным, и я больше никогда не буду участвовать в едином споре о вере, никогда больше я не буду спорить о вере, радость наполнит мое сердце от того, что я не участвую в спорах о вере, ибо я теперь верующий, а верующий никогда не может участвовать ни в каком споре, разжигаемом ошибочными и высокомерными представлениями, и в любом случае, я теперь дам высокомерию широкое причал, понимая, что это же самое высокомерие, презрение и отсутствие смирения привели меня к этому тупику — когда я ни во что не верил, особенно ни в Бессмертных, ни в ублюдков, порожденных Бессмертными, ни в мириады маленьких существ того и другого рода — да, именно к этому я и пришел, к таким восклицаниям и спорам — но сегодня я выше всего этого, теперь я молюсь часто, даже сейчас я молюсь среди этих путников здесь, у ворот 2 в Сплите, я сжимаю руки вместе чуть выше колен, в полутени моего тела, чтобы никто не мог видеть, и я склоняю голову и молюсь, пытаясь произнести молитву, столь угодную Афине, она самая легкая, и когда я не знаю слов, я сочиняю их и продолжаю идти, мчусь к последним строкам, и я так энергично концентрируюсь на продвижении с помощью этой молитвы, что когда Я дохожу до «You Are the One» (Ты единственный). Я произношу это вслух, не слишком громко, но некоторые из окружающих слышат это, хотя и произносят на непонятном им языке, и, хотя они не смотрят на меня, когда я заканчиваю, дама средних лет, со старомодным боа на шее и с густыми светлыми волосами, собранными в гигантский пучок, поворачивается ко мне и говорит не слишком дружелюбным тоном, скорее как-то… почтительно: Не волнуйся, судя по прогнозу погоды, Бора, которая на этот раз окажется больше похожей на Борино, еще довольно далека.

14. Корчула

Ну, в конце концов, я сел на этот корабль в Сплите, вынужденный сделать это неожиданно — мои прогулки вверх и вниз по

Пирсы нагнали на меня сон, и сон одолел меня во время ходьбы, пока я внезапно не проснулся, почувствовав, что они догнали меня и почти схватили, но я пришел в себя и бросился бежать прочь от этого места

— никогда больше, никогда я не смогу позволить себе повторения подобного, такой потери внимания, и, по правде говоря, такого никогда не случалось раньше, чтобы они подошли так близко, хотя и на этот раз я не видел их лиц, но, с другой стороны, я никогда их и мельком не видел, я всегда ощущал лишь постоянное ощущение их присутствия, которого всегда хватало, чтобы они меня не схватили, всегда хватало, и, в любом случае, мне действительно нет никакой нужды их видеть, я не хочу их видеть, боюсь, что вид этого зрелища настолько меня напугает, что у меня не останется сил, потому что вид их парализует мою волю к побегу, но не в этот раз — я уже поднимался на трап, прислоненный к борту корабля, потому что это самое неожиданное, что я мог сделать, сесть и исчезнуть вместе с кораблем, выбор, который я, как всегда, доверяю случаю, но я путешествую только до Дубровника, насколько позволяют деньги, полученные за возврат бутылок, и там я схожу на берег и пару дней брожу среди всех остальных праздношатающихся, но в Дубровнике мне не по себе, поэтому я говорю «нет» Дубровнику, отказываюсь от Дубровника и снова ищу корабль, но не потому, что водное путешествие кажется безопаснее, чем сухопутное, а, как всегда до сих пор, просто потому , просто потому, что так уж складывается ситуация, когда я иду по следу пары ног, пары ног в маленьких красных туфельках, не спуская глаз только с этих ног, ступая точно туда, куда они ступают, вот почему я оказываюсь на новом корабле, на этом самом, куда меня привели эти ноги, но теперь это означает, да, принятие на себя этого дополнительного, возможно, неоправданного риска, а именно того, что я забыл купить билет, и у меня нет на него достаточно кун, и хотя моя блестящая техника быстрой ходьбы, освоенная давно, позволяет мне попасть на борт, не будучи пойманным кассиром, проверяющим билеты, тем не менее я не осмеливаюсь оставаться на палуба, как эта, и поэтому я ищу щель, более безопасное место, чтобы спрятаться, пока я не смогу

высаживаюсь, и, побродив туда-сюда, нахожу узкую маленькую дверь, ведущую вниз, в темноту и оглушительный грохот корабельного трюма, где рев двигателей заглушает все остальные звуки. Я уже путешествовал так раньше, в непосредственной близости от машинного отделения, и мне это не нравилось, как и сейчас. Я ненавижу эту брутальную, огромную мощь, которая грохочет и бьется — надувается и сдувается, трясется и дребезжит, этот неутомимый предсмертный хрип. Эти корабельные двигатели знают только одну мелодию, беспощадную музыку, написанную на партитуру « не-смогу-не-смогу-не-смогу» , да, каждый из этих двигателей такой, они умирают с самого начала, готовясь к этому с самого начала, когда их установили в трюме корабля, и продолжают умирать до конца времён. Я всегда их боюсь, и боюсь сейчас, хотя у меня нет особого выбора, мне придётся смириться. с этим, конечно, я укроюсь здесь, среди толстых, горячих труб, хотя если кто-нибудь мельком увидит меня здесь, внизу, я стану легкой добычей, да, и в довершение всего, я единственный, кто виноват, что последовал за той парой маленьких красных туфель, которые заманили меня сюда, где я действительно не хочу быть, но я должен остаться, доверяя себя этим двигателям, и пытаясь угадать по их болезненному реву, куда идет корабль — мы все еще в открытом море или приближаемся к какому-то берегу, где порт может называться Бари или как-то в этом роде — но нет, все не так, и когда на улице темнеет, я чувствую, как ужасные двигатели меняют регистр и немного сбавляют обороты, поэтому я впервые крадусь на палубу, как раз когда корабль подходит к якорю на острове, названия которого я не могу разобрать, потому что с моей точки зрения табличка с названием места полностью скрыта эвкалиптом дерево, но я не могу выносить незнание того, где я нахожусь, я настаиваю на том, чтобы любой ценой увидеть знак, и можно с уверенностью сказать, что это единственная причина моей высадки на острове, и я действительно читаю знак, после чего, так как я не осмеливаюсь оставаться один в гавани с ее буями, я быстро присоединяюсь к немногочисленным пассажирам, сходящим с корабля, все местные жители, возвращающиеся домой с работы или из школы; остров, особенно сейчас, в мягко спускающихся сумерках, кажется спокойным, и хотя я не люблю тихих мест, где я никогда не знаю, не попал ли я в одну из так называемых защищенных зон, которые для меня закрыты, но, несмотря на это и в любом случае, как я вскоре понимаю, я уже навсегда покинул корабль, потому что — пока я колеблюсь, не зная, что делать дальше, и меня немного уносит в сторону вместе с другими высаживающимися — матрос уже поднимает трап и спускает свои канаты с буйков, все время не спуская с меня глаз, так что кажется разумнее оставаться с группой