и хотя НАБУ искало их, они не смогли их найти, и когда они поняли, что произошло, они собрались в Эрфурте и поклялись держать все это в тайне, но Тамаш Рамсталер, в силу своей научной совести, как он выразился, и в надежде на возможное последующее вмешательство, рекомендовал, что, поскольку два животных произошли из волчьей стаи, первоначально находившейся под наблюдением в Кане, они должны попытаться укрепить связь с жителями этого города, предоставить им информацию, и, возможно, не будет казаться таким странным регулярно появляться, чтобы они могли таким образом осмотреть территорию, чтобы увидеть, вернулись ли волки, хотя главной невысказанной причиной их беспокойства была перспектива появления призрака завязанных глаз волков перед жителями Каны, Тамаш Рамсталер не сказал об этом своим двум коллегам, ему не нужно было, они все знали, что это была примитивная процедура, ненаучная, с использованием плохой методологии, поэтому они боялись разоблачения за то, что использовали несанкционированные процедуры в эксперименте, короче говоря, они молчали как могила по этому поводу, когда отправились в Кану, обследуя окрестные горы и собирая данные, и, конечно же, они написали свои информационные бюллетени, предназначенные для местных жителей, которые были не слишком рады видеть их снова, потому что каждое отдельное сообщение оставляло их с чувством страха, точно так же, как сейчас подобное чувство охватило их, услышав полушутливые комментарии почтмейстера, которые за короткий промежуток времени уже передавались из уст в уста, и каждый, кто слышал это, добавлял свои пять копеек, как и доктор Хеннеберг, который заметил: ну вот и все, что нам было нужно, оборотни!!! и он неосторожно упомянул об этом своей жене в столовой, когда они заканчивали обед, и позвонил в свою практику, чтобы сказать, что приемных часов сегодня днем не будет, пока он проверяет, плотно ли закрыты маленькие окна, выходящие на Фарфоровый завод, на которых до сих пор были только решетки, и нет, окна не были плотно закрыты, повторил он еще более неосторожно своей жене, которая, заламывая руки, шла за ним и все спрашивала его: почему, дорогая, ты думаешь, они уже здесь?!

она все повторяла, но, слушая ее идиотские и раздражающие вопросы, он перестал говорить то, что хотел сказать, — к сожалению, это была его жизнь, он никогда не мог обсуждать то, что хотел, дома, но не только дома, у него не было настоящих друзей, с которыми он мог бы обсудить эти вопросы, и такие случаи возникали реже всего в кабинете его дантиста, где, с

испуганные глаза пациентов, ожидающих приема, он никогда ничего хорошего не читал; не говоря уже о том, чтобы поговорить с ними?! кричал он про себя, изливать им душу?! все только и хотят убежать от меня, от этой проклятой жизни с этими плоскогубцами, сверлами, экскаваторами, шпателями, корневыми подъемниками и ножницами, к черту все это, иногда это вырывалось у него из груди, и только Мелани, его помощница, была свидетельницей этих вспышек, потому что Мелани понимала, она понимала доктора до глубины души, но это только делало его еще более сварливым, потому что, черт возьми, именно Мелани он не хотел понимать, никого другого, только не Мелани с ее печальными, сочувствующими и влажными глазами; выпученные, они таращились на него из-за своих очков с девятью диоптриями, и когда у доктора случался один из его всплесков ярости, ею овладевало материнское чувство, она была бы рада погладить доктора Хеннеберга по голове, усадить его к себе на колени и просто ласкала бы его до скончания веков, чтобы в конце концов признаться, что чувствует к доктору больше, чем строго дозволено, но она не хотела никаких неприятностей, не хотела быть разлучницей, ну, и вот почему все это осталось запертым внутри доктора.

Хеннеберг на протяжении многих лет, нет, десятилетий, сверлил зубы, пломбировал их и пломбировал, лечил гниющие, вонючие корни, вырывал зубы и вырывал их, но никто и ничто не помогали ему в его одиночестве, и теперь — благодаря пациенту, которого злая судьба положила ему на пути по пути домой с обеда, — теперь, когда он внезапно услышал об этих оборотнях, он был полон такой неистовой горечи, что, закрыв маленькие окна, выходящие на Фарфоровый завод, он сбежал от жены в гостиную, где немедленно налил себе на три пальца Rhöntropfen, знаменитую желудочную горькую настойку, по его мнению, поистине превосходную визитную карточку прошлого, потому что Meininger Rhöntropfen — это вершина, моя дорогая, как он объяснял своей жене в один из своих самых веселых моментов, он завинтил крышку и налил себе еще несколько капель, затем осушил его залпом, он сел в ближайшее кресло, имитация Честерфилд, и он старался делать это так, словно не замечал, что его жена стоит за дверью в гостиную и ждёт, потому что не смеет войти, потому что знает, что произойдёт: она стоит там, тихо плачет, ожидая, что он скажет что-нибудь. Ну что же это за жизнь такая?! — спросил себя доктор Хеннеберг, охваченный горечью, затем наклонился вперёд, чтобы взять маленькое ручное зеркальце.

Маленький столик возле кресла, как и само кресло, напоминал ему о викторианской эпохе — эпохе, самой дорогой его сердцу. Он выпятил губу и оскалил зубы, ухмыляясь в зеркало, затем указательным пальцем постучал по верхней пятой, потому что она, казалось, стала более чувствительной в последнее время, но нет, ничего, он откинулся на спинку кресла и налил себе еще один стакан, на этот раз примерно на четыре пальца, сделал несколько глотков и снова откинулся назад, вздохнул и посмотрел в окно, и с грустью решил, что май или нет, темнело все равно слишком рано, и по правде говоря, солнце быстро садилось за извилистую тропу Заале, может быть, из-за гор, которые, конечно, так поздно пропускали свет с востока и так же верно слишком резко загораживали свет с запада, такого мая у них еще не было, заключила фрау Рингер, но только себе самой, она не осмелилась об этом сказать. ее мужа, потому что подобные замечания неизменно оказывали на него удручающее действие; Что касается взгляда Рингера на ситуацию – а он говорил об этом с женой, если вообще говорил, – и он имел это в виду не только в политическом или общественном смысле, но и в общем смысле, – он считал, что они проиграли битву, и не только её, добавил он, но, возможно, даже и войну, потому что они вылезли из канализации – как всегда случалось в такие исторические паузы, они появились, всё разрушая, уничтожая и унижая всё, к чему прикасались, унижая всё ценное, оскверняя то, что было священно для других, распространяя болезнь, против которой не было вакцины, потому что опасность представляла не пандемия, а эта зараза, главным симптомом которой было то, что люди проявляли себя с самой худшей стороны, и они были слабы, безмерно слабы и безмерно глупы, и что мы можем с этим поделать, Рингер указал на себя, и обычно в этом месте он не продолжал свою мысль, как человек, который не мог сказать ничего больше, да и не нуждался в этом, потому что Если то, о чем он говорил, было непонятно и раньше, то теперь это уже не будет понятно, и он снова погрузился в то апатичное состояние, и на его лице было то самое отсутствующее выражение, которое так беспокоило его жену, потому что оно, казалось, указывало на то, что он, Рингер, больше не жив, потому что это не жизнь, сказала фрау Рингер своей подруге, потягивая кофе в Herbstcafé, это скорее похоже на то, знаете ли, когда человек проводит свои последние дни в склепе, я не вижу выхода, и она только горько покачала головой, конечно, фрау Фельдман попыталась ее подбодрить, и

Хотя она была бы более чем счастлива сказать, что её жизнь с собственным мужем – не сладкое удовольствие, она молчала, потому что зачем ей сокрушаться, зачем ей обременять подругу, когда у этой подруги было гораздо больше причин для жалоб, чем у неё, ведь у неё действительно было гораздо больше причин: она и её муж первыми подверглись нападению этого зверя в горах, потом Рингера заподозрили в убийстве, и, наконец, у него случился этот срыв, потому что он винил себя во всём, что произошло в Кане и повсюду, хотя для этого не было никаких причин, возражал дома герр Фельдман, когда жена рассказала ему об этом положении, почему Рингер, сказал он, он исключительно принципиальный человек, который всю свою жизнь стремился только к добру, так же как я всегда ищу только адекватную гармонию, когда перекладываю сложное произведение Beach Boys, потому что, посмотри – он показал ей партитуру на пюпитре на пианино – вот, например, знаменитая «I Get Around», я работаю над ней, моё сердце, уже два дня, и я на самом деле не хочу хвастаться, потому что я могу справиться с Бахом, но не с этими сложными, изысканными, чудесными гармоническими прогрессиями, свойственными только величайшим; нет и нет, потому что, знаете ли, я каким-то образом пытаюсь встроить то, что делает припев, сохраняя мелодию, но это очень трудно, герр Фельдман поджал губы и снова погрузился в свою работу, потому что считал музыку работой, ибо любил всё, что было музыкой, как другие любили свою работу, и для него это могло быть что угодно, от классики до поп-музыки, он не видел между ними никакой разницы, садясь за пианино с той же преданностью, словно конструировал мост или спичечный коробок, и говорил: «Я начинаю работу сейчас», и так он это называл, когда его жена около полудня сообщала ему весёлым голосом, что обед готов, и он говорил: «Одну минуточку, одну минуточку, я работаю», а фрау Фельдман ждала радостно и терпеливо, и она не ругала его за то, что ему приходится поддерживать еду в тепле — ведь она наверняка остынет, — но она ждала и поддерживала еду в тепле, и так они жили в величайшей гармонии, благодаря которой фрау Фельдман хотела сказать, когда она время от времени поднимала этот вопрос в конце одного из их любовных будней, что, возможно, и были гармонии в фортепиано герра Фельдмана и в его партитурах, но, безусловно, эта гармония присутствовала и в их жизни, и пока на их двери висит замок, она объявляла, когда поднимался еще один пугающий слух, то я не боюсь, потому что для

Для неё это было гарантией того, что с ними никогда ничего не случится, она любила замок на их входной двери, более того, она могла рассказать, что это был не один замок, а целая, тщательно продуманная система запирания, установленная ловким слесарем из Бад-Берки, мастером своего дела, и когда они отремонтировали виллу, они смогли, к своему величайшему счастью, обратиться к нему, и этот слесарь установил комбинацию замков вместо старых, так что, как она выразилась, даже советский танк Т-34 не смог бы прорваться, и фрау Фельдманн после ужасных событий на заправке и особенно после известия о трёх убийствах иногда ночью выползала из постели, она всегда ждала, пока герр Фельдманн начинал храпеть, и выползала, и сначала дергала за замки, чтобы проверить, выдержат ли они, и они держались очень хорошо, потом она гладила их, она их любила, ну, и всё, но значение замков было переоценено в Кане, потому что теперь появились не только слесари-любители, но и старые профессионалы, которые, убедительно доводя доводы, установили в дверях жильцов засовы — вертикальные и поперечные, обеспечив им тем самым полную защиту, поскольку эти слова стали синонимами в Кане и во всей Тюрингии — «защита, личная безопасность», — и это же советовали и полицейские всем, кто к ним обращался; Хотя полиция не была уверена, что эти замки защитят кого-либо, психологически они были важны, и вот что они посоветовали в целях личной защиты: установите современные замки, забудьте о старых привычках, установите такую-то точную, современную систему запирания на каждую дверь и окно и обратитесь к будущему, потому что оно уже здесь, говорили жителям Каны на информационных горячих линиях, поскольку трафик на этих горячих линиях постоянно рос, сначала в Эрфурте, но и в других местах: Йене, Зуле, Готе и в Веймаре, даже в небольших городах, таких как Айзенах, Ордруф или Вехмар и так далее, число людей, дающих советы на этих телефонных линиях, пришлось увеличить, так как обычный персонал не справлялся с натиском, были введены обязательные смены по выходным, но даже этого было недостаточно, им пришлось нанять людей, не имеющих полицейской подготовки, нанятых только для работы на горячих линиях, так что, хотя они и справлялись, они были ощутимо перегружены, люди, живущие в В Тюрингии привыкли ждать, хотя им было не так привычно слушать одну рекламу за другой, пока они ждали ответа по телефону, после чего связь обычно обрывалась, и им приходилось набирать номер снова, ну, неважно,

сказал депутат, снова набирая номер, потому что ему снова нужно было что-то сообщить, и его настойчивые звонки принесли плоды, потому что его вызвали в Эрфурт, где он заявил, что особый характер Флориана всегда вызывал у него сомнения, потому что два крайних полюса этого характера каким-то образом никогда не гармонировали друг с другом, а именно — он наклонился ближе к женщине-полицейскому в Южном полицейском участке Эрфурта — между необычайной физической силой Флориана и его, казалось бы, кротким характером зияла пропасть, зияла, повторил он, я вам говорю, о чём он всегда размышлял, но, по правде говоря, он никогда не относился к Флориану с подозрением, поскольку ему никогда не приходило в голову, что он имеет дело с двуличным человеком, так называемым Янусом, что он теперь ясно увидел, и именно поэтому он счёл необходимым исполнить свой долг гражданина, а именно, что он хотел обратить внимание властей на то, что им не следует искать закоренелого, грубого, агрессивного, пойманного с поличным убийцу, но с точностью до наоборот — он надеялся, что его комментарии как-то повлияют на направление расследования — потому что нет, они должны искать мальчика с детским лицом, добродушного, на вид совершенно безобидного, немного испуганного и немного пристыженного, и помощник шерифа сказал бы больше, но женщина-полицейский потеряла терпение, перебив его: мы говорим о серийном убийце, сказала она, и закончила принимать его показания, помощник шерифа подписал их, и женщина-полицейский отослала его, сказав, что он может понадобиться им позже, поэтому он должен быть внимателен, держать глаза открытыми и обращаться к ним со всем, что увидит, но только если это что-то конкретное, подчеркнула женщина-полицейский, полиции нужны конкретные факты, не мнения и не интуиция, только чистые, осязаемые факты, ну, сказала она, вы можете снова явиться к нам, но только тогда, и помощник шерифа пообещал, что сделает это, и он отправился домой в глубокой задумчивости, и уже в поезде он очень сожалел, что не смог выразить себя как следует, произнесенные им предложения закружились в его мозг, а также те, которые выражали суть того, что он должен был сказать, с гораздо большей точностью; он был бы искренне рад сойти с поезда и вернуться в Эрфурт, чтобы исправить ту или иную часть своего заявления, если бы власти были так любезны, но затем он отказался от этой идеи, не желая перегружать их, так как он также случайно услышал в начале своего заявления, как довольно пышно одаренная женщина-полицейский упомянула, что у них есть хорошая зацепка, которая была не слишком далека