Опасное место прямо здесь, я думала, что нам следует уехать, потому что здесь, в Кане, люди боятся за свои жизни, как бы идиотски или преувеличенно это ни звучало, но так оно и есть, даже не говори об этом, моя девочка, хватит, и теперь от матери к дочери, от дочери к матери остались только слова утешения: берегите себя, звоните нам, пишите, что угодно, дайте нам знать, что с вами происходит, эти слова снова и снова звучали в дверях, когда они прощались, затем дочь с семьей уехали по Росштрассе в сторону B88, Хопфы немного постояли в дверях, слушая гудение двигателя машины, затем они вернулись в дом, плотно заперли дверь, в тот день они съели только остатки, как раз на двоих, фрау Хопф приготовила лапшу с капустой, потому что ее дочь любила это, но только когда она сама ее готовила, хотя малыши даже не притронулись это, потому что, пока взрослые разговаривали, они нашли ключ от ящика, напрасно спрятанного, где хранились сладости, и к тому времени, как они сели за стол, у них не было аппетита, но что касается лапши с капустой, то это было любимое блюдо и в других местах, фрау Фельдман любила ее готовить, и фрау Рингер подавала ее Рингеру несколько раз в неделю, чтобы они не всегда ели только мясо, только мясо, но в то время как фрау Фельдман готовила ее с солью, фрау Рингер готовила сладкую версию, потому что Рингер, будучи явным сладкоежкой, прикасался к ней только тогда, и это тоже не изменилось, хотя он и не мог выйти из своей глубокой депрессии, так как общее чувство бессилия, а значит, и его собственное бессилие, становилось все более очевидным, и он не мог сделать исключения для лапши с капустой; Он не стал бы есть их солёными, как и раньше, поэтому оставался сладкий вариант, хотя фрау Рингер не любила добавлять сахар, но что поделать, есть надо, и Рингер ела только так, хотя для тёти Ингрид это было не проблема, пусть будет лапша с капустой, она даже сказала это Фолькенантам, когда приносила им обед, она могла бы есть её хоть два раза в неделю, солёную или сладкую, ей всё равно, сказала она, потому что главное — неповторимый вкус лапши с капустой, который для неё не затмевают ни соль, ни сахар, и она с удовольствием съела бы её без соли и сахара, но что ж, всё равно нужно что-то добавить, не так ли? И с этими словами она выскочила за дверь, не было никаких признаков того, что она поняла какие-либо перемены в городе или Тюрингии.

Беспокойство – по любому поводу – не вписывалось в ее мировоззрение. Конечно, она приходила в ужас, когда слышала из новостей по телевизору, что здесь произошло смертельное столкновение, там вспыхнул пожар, где-то произошло убийство, а потом начались демонстрации и ухудшилась статистика, не говоря уже о том, что Большая коалиция распалась. Только тетя Ингрид была этим потрясена. Но на следующий день MDR объявило, что канцлер Ангела Меркель завершает свою политическую карьеру. Для нее Ангела Меркель была олицетворением стабильности, осмотрительности и надежности. И что теперь будет без нее? тетя Ингрид испуганно спросила Фолькенантов, но герр Фолькенант успокоил ее: не нервничайте, тетя Ингрид, Меркель пора уходить, ведь только подумайте, сколько времени она этим занималась, теперь она действительно заслуживает несколько спокойных лет, так выразился Фолькенант, потому что у него все еще было хорошее чутье — как всегда говорила его жена знакомым — находить самые краткие и ясные слова в любой ситуации, и он так и сделал с тетей Ингрид, потому что тетя Ингрид вдруг посмотрела на него, и было такое чувство, будто она действительно успокоилась; неужели вы и правда думаете, что уже пора? на что Фолькенант ободряюще кивнул, и тревога исчезла из глаз тети Ингрид, потому что, ну, в самом деле, эта Ангела Меркель, она так много работала для нас, немцев, она тоже заслуживает несколько спокойных лет в конце концов, не так ли? она расставила руки, но конечно, конечно, я согласен, согласился Фолькенант, и он проводил ее до двери, затем, вернувшись в офис, он коротко заметил, потому что в тот момент на почте никого не было: уф, я думал, она перестанет приносить нам обеды из-за Ангелы Меркель, хотя тетя Ингрид ничего подобного не думала, она только жалела, что годы пролетели так быстро, и вот теперь еще и канцлер уходит на пенсию, ну да, она сидела дома в своем кресле-качалке, время идет для всех нас, однажды в дверь стучат, и она начинает плакать, она качается в своем кресле-качалке, и еще несколько минут она рыдает, затем она встает с кресла-качалки, достает свои бумаги и, в соответствии со своей ежедневной привычкой, проверяет, удалось ли ей правильно расположить имена в списке, то есть в правильном алфавитном порядке, и они были в правильном порядке, правильно, как это было каждый раз, и на этот раз тоже она нашла каждое имя в величайшем порядке, она снова села, откинулась назад, закрыла глаза и начала снова покачиваться, и пока она думала, что скоро придет время идти на кухню и заваривать свой послеобеденный витаминный

чаем, она медленно уснула, а затем кресло-качалка, медленно и приятно, перестало качаться, но никто не был потрясен ее смертью, более того, были люди, которые — когда разнеслась весть о том, что она ушла так красиво, так мирно, да еще и в кресле-качалке — немного завидовали ей, хотя многие из старожилов открыто в этом не признавались; небеса даровали ей такую прекрасную смерть, но я ей не завидую, говорили они друг другу на похоронах, всё время сильно завидуя ей, надеясь, что жизнь дарует им ещё менее мучительную смерть, чем её, и именно об этом думал депутат, он бы не сказал, сказал он Пфёртнеру однажды ночью, что он иногда об этом не думает, как, чёрт возьми, он может не думать об этом, но всё равно это было для него в новинку, как он думал об этом день за днём, но так оно и было, не проходило дня, чтобы он не задумался о том, сколько ему осталось времени, и он говорил это со всей искренностью, и чем ближе был этот день, тем страшнее ему становилось, и жизнь в одиночестве, добавил он, совсем не помогала, но вот видите, если бы моя жена была ещё жива, всё было бы иначе, а Пфёртнер просто кивнул и ничего не сказал, он всё ещё считался молодым человеком, особенно по сравнению с депутатом, поэтому он не обращал особого внимания на такие дела, не говоря уже о том, что благодаря своей будке швейцара он никогда не чувствовал себя одиноким, сказал он депутату, будка швейцара — его жена, да еще и не перечница, и он засмеялся, — правда, не варится, ответил депутат с натянутой улыбкой, чтобы что-то сказать, но на самом деле депутат чувствовал себя очень скованным, потому что не любил шутить на эту тему, он даже не понимал, к чему клонит его ночной спутник этими намёками, как может будка швейцара объяснить, что он не один?

чепуха, подумал он; хотя это было правдой, Пфёртнер не любил находиться дома, потому что там, напротив, он чувствовал себя одиноким, очень одиноким, он двигался неловко, если не считать хорошего ночного сна, в доме ему ничего не нравилось, ни стены, ни дверь, ни дверная ручка, ни ключ, и если он заканчивал день, как он выражался, он не мог дождаться, чтобы вернуться к работе, он и сам не знал почему, но будка привратника, с ее собственными небольшими размерами, и то, как, несмотря на ее размеры, все было на своем месте, даже когда он сидел, все было под рукой или всего в шаге или двух от него, создавало у него ощущение, будто все было идеально сшито для него, и ночи тоже были хорошими, он любил ночи, когда никто не входил и не выходил, когда тишина была ненарушаемой, он любил слушать

лай собак, время от времени доносившийся из города, и если он не шёл к депутату, или депутат не приходил к нему, то Пфёртнер просто откидывался на спинку стула и ни о чём не думал: это было для него самым приятным чувством на свете: сидеть в своём стуле за окном будки привратника и ни о чём не думать, и в этом, в Кане, он был не один, потому что герр Фельдман тоже искренне любил это делать, даже если сам он не назвал бы это «думать ни о чём», он рассказывал жене о том, как в приятный полдень он садился в своё любимое кожаное кресло, откидывался назад, закрывал глаза, и для него это был сам Рай, ничего не происходило, его мысли, как он выражался, останавливались, не двигаясь ни в каком направлении, это как твоё состояние дзен, сказал он, имея в виду любимое занятие Бригитты, которая уже много лет занималась дзенской медитацией, и она пыталась вовлечь в это и мужа, но он только уперся и смеялся над всей этой дзэнской затеей, видя в ней занятие, придуманное стареющими торгашами, чтобы выманивать у женщин среднего возраста большие суммы денег. Бригитта начала с этого в старом здании почты, где один из этих шарлатанов — он действительно действовал герру Фельдману на нервы — обосновался. Он был из Гамбурга, но, конечно, кто знает, откуда он на самом деле, такие люди и рта открыть не могут, чтобы не соврать своим невыносимо ханжеским голосом, и этот тоже, шлялся вокруг любой подходящей женщины, и вот уже две недели спустя Бригитта вернулась домой с новостью, что у нее было сатори. Герр Фельдман даже не спросил, что, черт возьми, такое сатори, он смирился с тем, что ему еще долго не удастся выбить это из головы жены, и, в любом случае, у него была музыка, так почему бы и Бригитте не испытать сатори? он думал, и он не чинил препятствий на пути своей жены, которая все глубже погружалась в поиски этого сатори; для него его сатори были Битлз, для него Битлз возвышались над всем остальным, он знал все о Битлз, с тех пор как был молодым человеком, он фанатично следил за всем, что касалось их, и у него была страсть ко всему, что было связано с Битлз, о, Джордж, о, Ринго, о, Джон, он часто вздыхал, играя собственную аранжировку одной из их классических песен, но больше всего он любил Пола, по его мнению, он был единственным гением, и никто другой, потому что, конечно, остальные все еще были Битлз, но Пол, в музыкальном плане, возвышался над ними, Пол никогда не желал ничего другого, кроме как писать музыку, и он практиковал это искусство на таком высоком уровне и нет

его никто не мог превзойти, и, по святому убеждению герра Фельдмана, никто никогда его не превзойдет, не говоря уже о том, что герр Фельдман находил личность Пауля необычайно обаятельной, он не был бунтарем, никогда не вмешивался в великие потрясения 1960-х годов; как герр Фельдман резюмировал этот период, он действительно считал Пауля близким по духу человеком, который просто писал и писал музыку, которая становилась все лучше и лучше, и его ОРКЕСТРОВКИ!!! ЛЮДИ!!! его непревзойденное чувство и знание МУЗЫКИ, проявлявшиеся в его оркестровках, были неподражаемы, и когда он доходил до этого, глаза герра Фельдмана наполнялись слезами, и чтобы успокоиться, он играл «Черного дрозда», а иногда летом, не совсем случайно, он играл «Черного дрозда» у открытого окна, одним глазом поглядывая на прохожих снаружи, чтобы узнать, не остановятся ли они у открытого окна этого дома, чтобы послушать, — но какой смысл открывать окно, когда ситуация была достаточной, чтобы довести человека до отчаяния, особенно теперь, когда была весна, думал он, а окно все еще было закрыто, ожидая лучших времен, но эти лучшие времена больше не наступали, герр Фельдман чувствовал это, и все в Кане чувствовали это, привычки людей изменились, если не полностью, они были изменены, жители Каны ходили в торговый центр, к врачу, в аптеку или к массажисту другими способами, в другое время и по другим причинам, и, конечно, знаменитые майские праздники в Розенгартен в этом году тоже выглядел иначе, ой боже, сказала фрау Ута, которая вместе с мужем пришла в числе первых, это, должно быть, майские праздники?! и она оглядела почти пустые скамейки и столы, затем выбрала столик с хорошим видом, села и притянула к себе мужа: чего уставился, садись уже; муж плюхнулся рядом с ней, но все больше поворачивал голову в сторону пивного киоска, где официанты уже наливали бы пиво, но пока наливать было некому, фрау Ута нашла место подальше от киоска, как самое подходящее, думая помешать мужу в слишком легком и частом получении его жидкой добычи, но что ж, сегодня Первомай, проворчал мужчина, и он хотел было отправиться за маленькой кружкой, но фрау Ута тут же и недвусмысленно одернула его обратно: ты остаешься здесь, ты уже начинаешь этот проклятый пьянство?

Но после десяти минут молчания, в течение которых они слушали три песни Omega из громкоговорителей, она сдалась, отпустила хватку и позвала

он: только один стакан!!! и она отпустила его, ведь это было Первое мая, и затем из входа в подземный переход, который вел сюда под железнодорожными путями, начали появляться местные празднующие Первое мая, сначала небольшие семьи, которым было явно трудно нести свои расходы, но затем начали прибывать одинокие пожилые люди, и супружеские пары, нарядно одетые, как подобало случаю, загремела музыка, терраса наполнилась, пиво полилось из бочонков, первые сосиски Боквурст бросили на плиту, одним словом, началась обычная деятельность, но музыка все еще доносилась только из громкоговорителей, так называемая Расширенная симфония Кана еще не появилась на сцене, но то, что задержалось, не было потеряно, и поэтому, когда с колокольни ближайшей церкви прозвучало одиннадцать, оркестранты в своих красивых красных мундирах начали подниматься на сцену, занимали свои места, тут и там гудели туба, тромбон или саксофон, Музыканты первой струнной группы замяукали на своих скрипках и начали настраивать инструменты, что наполнило публику приятной дрожью, пока они заканчивали настройку, и вот они готовы, так что по жесту герра Фельдмана раздались первые удары, теперь все смотрели на них, кружки чокнулись, первый Rostbratwurst отправился в люк, конечно же, с горчицей Bautzner, только с Bautzner; Но где же эта атмосфера, проворчал депутат, качая головой, он был здесь один и только бормотал свой комментарий в воздух, чтобы никто из сидящих за соседним столиком не ответил ему, но если кто-то с ним соглашался, то не отвечал, так что после короткой паузы он схватил свою кружку, осушил её наполовину, вытер рот, облокотился на стол и стал ждать, что будет дальше, а дальше оркестр заиграл «Yesterday», потому что, по словам герра Фельдмана, это всегда проходило хорошо. Оркестранты, казалось, были в восторге, вены у духовых были вздуты, на всех лицах был явственно виден страх сцены, почти то же самое выражение лиц зрителей, наблюдавших за ними, словно каждый ждал, когда другой начнёт первомайские празднества с их неповторимой атмосферой, но эта неповторимая атмосфера ещё долго не наступала, для этого нужно было, чтобы была выпита первая кружка, затем вторая, хотя ко второй это уже было невозможно. остановиться, потому что именно с этим вторым — так было уже на протяжении столетий, и не только на Первомай — в Кане установилась определенная мрачная атмосфера