только для полной пустоты

терпеливо ждал, пока Арчи придет в себя, и сначала сказал, что не знает, где она, но потом выдавил из себя слова и сказал, что насколько он

знал, Карин переехала в Маттштедт, но он не знал, там ли она ещё, но её здесь точно не было, Арчи захныкал, хватаясь за горло, как будто это могло облегчить сильную боль, но это не помогло, он смог вдохнуть немного воздуха, но горло болело так сильно, что он мог дышать лишь короткими вздохами, у него сильно кружилась голова и его тошнило, но Флориан не стал задерживаться, на улице занимался рассвет, очертания всего становились яснее, дома, всё ещё горели уличные фонари, булыжники светились в тумане, и именно это она увидела и в съёмной квартире на Маргаретенштрассе над пиццерией, на сколько вам это понадобится, спросила хозяйка дома, на что она лишь сказала: «Посмотрю», и тут же подошла к окну, выходящему на улицу, выглянула и сказала: «Я беру», потому что у неё не было никаких сомнений относительно действий Флориана, она Точно знала, что ему придется появиться в студии Арчи, и поэтому день за днем она сидела у окна в квартире на Маргаретенштрассе над пиццерией, ожидая его появления, и ее ожидание было не напрасным, потому что Флориан действительно появился, и он словно что-то почувствовал, потому что, выходя из студии Арчи, направляясь к пиццерии, он дважды подумал и повернул назад, а над ним кружил орел, который почему-то снова безумно кричал; Флориан выбежал из Альтштадта на Карл-Либкнект-Плац, и к тому времени, как Карин добралась туда, его нигде не было видно. «Умница», – подумала она. Потом она вернулась в съемную квартиру, сменила рыжий парик на черный, надела очки без диоптрий, потом обошла все направления, ведущие от Бургштрассе, и наконец, хотя она не сдавалась, отказалась от мысли поймать его прямо сейчас. Она могла это сделать, потому что не сомневалась в том, что произойдет дальше. В тот вечер у нее появился шанс, но она его упустила. Она часами бродила туда-сюда по узкому подземному переходу, ведущему от Эрнст-Тельман-Штрассе к Ольвизенвег, по другую сторону железнодорожных путей и параллельно им. У нее было предчувствие, что она найдет его где-то между домом Босса и фитнес-студией Balance Fitness. Вот и решение. Только Флориан был уже не тем Флорианом, которого она знала, этот Флориан был чем-то особенным. словно обученный партизан, она не знала, что с ним случилось, и ей было всё равно; либо он, либо я, это была единственная мысль в её голове, когда она поняла, что человек, который уничтожил почти всех, мог быть только он...

предвосхищая ее собственный аналогичный план по уничтожению всего подразделения, стирая каждый

и каждый след, который могли обнаружить власти; она не искала причин, её никогда не интересовали причины, обстоятельства, объяснения, мнения и размышления, поэтому, как это было в её стиле, без эмоций, она решила найти Флориана и стереть его с лица земли, и ей пришлось быть терпеливой, отчасти потому, что ей потребовалось время, чтобы понять, что происходит, отчасти потому, что у неё не было зацепок, и именно поэтому — пытаясь разработать стратегию, представляя, что Флориан будет её разрабатывать — она выбрала тату-салон, понимая, что Флориан ещё не закончил, и что он не закончил именно с ней, поэтому она должна была показаться, как она решила не так давно, привлечь к себе внимание, выманить его, где бы он ни был, и именно поэтому она вернулась в Кану, потому что знала, что Флориан тоже должен был вернуться сюда, ведь только Арчи, и никто другой, будет знать, где она, и именно это и произошло, вероятность была не слишком велика, но это была единственная вероятность, и так и произошло, и значит, Флориан здесь, подумала Карин, и он не уйдет, пока не закончит, и в этот момент она мельком увидела его на железнодорожном переезде, это был всего лишь проблеск, кто-то исчез за зданием фитнес-студии, но ее здоровый глаз сразу же опознал его, уверенная, что это он, она достала Парабеллум, сняла предохранитель, побежала к нему, перепрыгнула через закрытый железнодорожный переезд и теперь уже не бежала, а осторожно кружила вокруг здания, перемещаясь из одного угла в другой, когда сверху, так бесшумно, что она не услышала ни шипения, ни хлопанья крыльев, спикировала огромная птица, ее когти вонзились ей в капюшон, шляпу и парик, всего один раз, но двумя когтистыми лапами и с такой силой, что в первый момент она подумала, что потеряла сознание, хотя потеряла только Парабеллум; Зверь был огромен, и в этот второй момент, когда его когти вонзились ей в кожу головы сквозь густой парик, он расправил крылья, полностью накрыв ее ими, и она подумала: ну, все, это конец, этот зверь собирался схватить ее и поднять в воздух или разорвать на куски здесь, но все произошло так быстро и закончилось так быстро, что в третий момент Карин успела оттолкнуться; ее фальшивые очки разбились и порезали ей лоб, когда она упала на землю, она обхватила голову руками и не двигалась, птица со свистом улетела и больше не была видна в темной ночи, Карин не потеряла присутствия духа, то есть она не сразу двинулась, потому что знала, что это еще не конец, она ждала

прояснив голову, она ощупью нашла свое оружие, сжимая его в руке, а затем понеслась вперед с быстротой молнии; она ползла, пока не добралась до участка, густо заросшего сорняками и кустами, где она могла временно спрятаться, но не слишком долго, потому что этот зверь — какой-то стервятник или орел, судя по его размерам — не исчез в небытии, а казался вполне реальным, потому что у него были свои планы на Карин, сначала он лишь кружил над сорняком, Карин видела его точно, потому что, лёжа на спине и даже затаив дыхание, она сосредоточилась на небе и смутно различала птицу в проникающем сюда городском свете, затем она снова и снова пикировала с неумолимой силой, но на этот раз она ударила только по верхушке кустов, Карин перевернулась на живот, натянула капюшон на шляпу и лежала неподвижно, и только когда зверь напал в третий раз — к этому моменту Карин уже сформулировала свои планы, или, по крайней мере, насколько это было возможно, она не беспокоилась о том, что ее поцарапают ветки, — она откатилась в другую сторону под кусты и когда птица снова спикировала на нее, она вскочила, и, снова выронив оружие, попыталась голыми руками схватить ее за шею, но не смогла, зверь снова взмыл в воздух, яростно и резко закричав, и на этот раз он не вернулся, или, по крайней мере, Карин не стала задерживаться, чтобы посмотреть, вернулся он или нет, потому что она схватила «Парабеллум» и побежала обратно к городу, через узкий подземный переход под путями, затем на Эрнст-Тельман-штрассе, мимо Баумаркта, вверх по Франц-Леман-штрассе и вверх по холму к жилому району, она все еще не могла ясно мыслить, она знала, куда идет, она только не знала, чем одна дорога лучше другой, она все время вертела головой, чтобы посмотреть назад, вертел ею, чтобы посмотреть на небо над собой, но ничего, и хотя она могла быть уверена, что зверь не идет за ней, она все еще была настолько под Влияние этого сюрреалистического нападения, которое казалось возможным, было настолько сильным, что какое-то время она просто бежала, держась поближе к зданиям, и вернулась на Маргаретенштрассе, где бросилась в свою комнату и сбросила парик и красное пальто, которые она приобрела после того, как побывала в Зуле, потому что знала, что люди узнают ее в Кане без этой маскировки; она села на стул у окна, всего на несколько минут, тяжело дыша, затем пошла в ванную и осмотрела свои раны в зеркале, хотя, поскольку они были, по большей части, на задней половине ее черепа, она не могла их видеть, поэтому она прощупала их, оценивая

они были большими и глубокими, но не требовали наложения швов, дезинфицирующего средства было достаточно, она вернулась в комнату и достала аптечку из бокового кармана своих боевых брюк, промокнула спиртом полоску марли и протерла раны, затем продезинфицировала порезы на лбу, хорошенько надавливая, чтобы они как следует вышли кровью, наконец, она слизала кровь с пальцев, прополоскала рот водой и села за шаткий стол, где одним пальцем она оттянула верхнее веко, затем другим пальцем оттянула нижнее веко и вытащила свой стеклянный глаз, она отнесла его к крану, где подождала, пока вода немного нагреется, тщательно промыла стеклянный глаз и положила его на ночь в маленькую коробочку, которую она держала для этой цели, и наконец она легла, и она просто лежала там, не в силах заснуть, вскакивая от каждого звука, садясь, затем снова ложась, и она смогла поспать только немного ближе к рассвету, но затем, когда внизу по улице пронесся грузовик, она тут же проснулась, вскочила, подошла к окну, приоткрыла занавеску, потому что на улице уже светало, но ни души не было видно, она достала из коробки искусственный глаз, протерла глазницу гелем для глаз, затем немного протерла и протез, затем привычным движением вставила глаз обратно и, более или менее зашив порезы на шляпе и разорванном парике, отложила черный парик в сторону и взяла красный, нахлобучила шляпу на парик, надела пальто, и она была готова; она не мылась, ей было совершенно все равно на резкий запах пота, исходивший из подмышек сквозь одежду; Прежде чем уйти, она выпила стакан воды, тихонько прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить хозяйку, которая попросит у неё сегодня арендную плату, потому что хозяйка дома явно не доверяла этой особе в красном пальто, как они её называли, и правильно делала, ведь платить за аренду она не собиралась, да и платить было нечем; обычно она носила «Парабеллум» – извлечённый из секретного гранатомёта подразделения – заткнутым за задний ремень брюк, под пальто, но сейчас, всё ещё под впечатлением от событий прошлой ночи, она положила его в карман пальто, всё время сжимая пистолет, не выпуская его ни на секунду, и только начав идти по Маргаретенштрассе к пекарне «Голод», она начала думать о том, как неуклюже она обращалась с «Парабеллумом»: ничего подобного никогда не случалось на учениях, и если бы дважды не случилось то, чего никогда не случалось раньше, а именно, что она уронила

пистолет, тогда она могла бы прицелиться в него, даже в воздух, ну, в воздух, и у нее также был нож, у нее был ее пистолет, что, черт возьми, произошло, и что еще важнее: что, черт возьми, все это было?! она не думала, что это было какое-то таинственное или мистическое событие, потому что у нее не было никаких убеждений, особенно ни во что подобное, однако, с трезвым умом, который был всем, что у нее было, было трудно объяснить, как эта птица в темноте внезапно напала на человека, по ошибке?! или, может быть, птица была сумасшедшей?! есть ли такое вообще?! она никогда не слышала ни о чем подобном, а потом она подумала, что его выдрессировали, не было другой возможности, определенно его вымуштровали, да, потому что ни одна хищная птица не сделала бы ничего подобного, независимо от того, насколько она дикая, это было просто абсурдно, эта мысль продолжала крутиться у нее в голове, так же как зверь кружил над ней прошлой ночью; Пекарня «Голод» уже открылась, она взяла себе две булочки с семечками и пошла в сторону церкви Святой Маргариты, где села на каменную колонну и съела одну из них, а другую положила в левый карман на обед, и, не дожидаясь, пока начнут появляться прохожие, побежала по Йенайше-штрассе, как раз в тот момент, когда фрау Хопф выглянула в окно и увидела ее, о боже, она окликнула из окна мужа, который все еще не совсем проснулся, они снова здесь, кто снова вернулся? нацисты, — испуганно ответила фрау Хопф, — я узнаю ее, — она немного раздвинула шторы, прижимаясь головой к стеклу, чтобы как можно лучше разглядеть женщину, хотя волосы и пальто у нее были рыжие, и на ней была шляпа, — но я узнаю ее, — крикнула фрау Хопф в сторону кровати, — это та женщина, женщина с татуированной головой, у нее во рту эта штука, они все татуированные, моя дорогая, — ответил ее муж из-под одеяла, — и у всех какие-то кольца вставлены во рту, в носу, в ушах или в веках, вот такие они, возвращайся в постель и засыпай, и что ей еще оставалось, как снова лечь, натянув на себя одеяло, но она не могла заснуть, потому что то, что она видела, было довольно тревожным: она знала, что полиция ищет тех, кого еще не убили, именно ее задача была немедленно сообщить о том, что она видела, но нет, не это! Она отогнала эту мысль, потому что ей просто нужно было, чтобы эти хулиганы снова начали бить окна и вламываться в дом, как раньше. Ей и ее мужу нужны были тишина и покой, а не постоянные приезды полиции. С нее уже хватит, с этого момента они держат рты на замке.

они уже пожалели об этом, когда после убийств двое полицейских пришли их допрашивать и рассказали им все, что знали, чего им не следовало делать, но было слишком поздно, они не могли взять свои слова обратно, потому что что бы произошло, если бы они знали?! если бы это стало известно?! если бы каким-то образом эта женщина узнала, что они подали жалобу сюда, в этот район, что, кстати, было их гражданским долгом?! нет и еще раз нет, более того, когда они решили встать, и ее муж вернулся через несколько минут с завтраком, как он обычно делал, так что они могли позавтракать сидя, прислонившись к мягкому изголовью кровати, вместе, они ничего не сказали друг другу, как будто все это исчезло вместе с предыдущей ночью, и герр Хопф ничего не сказал, как будто это был всего лишь глупый сон, и поэтому все было как в старые времена, поскольку можно так сказать, потому что хотя весь день они делали то же самое, что и всегда, они были полны страха, потому что страх не прошел с тех пор, как дела в Кане пошли на спад, как выразилась фрау Хопф, все стало так и осталось таким; Хопфы не говорили о том, что творилось в глубине их души: они щадили друг друга, потому что любили друг друга, никогда так сильно, как в те времена, когда оказывалось, что только они были друг для друга, настолько они были едины, насколько это вообще возможно для двоих, два тела, одна душа, так однажды охарактеризовала это фрау Хопф, но только один раз, обращаясь к одной из своих дочерей, посетивших их дома: «Ты же знаешь, если с твоим отцом что-то случится, меня больше не будет, поверь мне, девочка моя», — сказала она ей; и дочь, сама мать двоих маленьких мальчиков, поняла, о чем говорит ее мать, потому что там, где она жила, дела обстояли не намного лучше, да и о Дрездене особо утешительного сказать было нечего, даже не спрашивай, она уклонялась от вопросов фрау Хопф, которая, конечно же, никогда не забывала спросить: ну, а как у тебя дела?» Полный хаос, с горечью объясняла дочь, никто не знает, что делать, мигранты, нацисты, демонстрации, стычки и, знаешь, это внутреннее волнение, эта атмосфера напряжения на грани разрыва, но везде, поверь мне, мама, в трамвае едешь – все молчат, уходят в себя, в магазине идёшь – никто ни с кем не разговаривает, весь город такой, что я бы с радостью вернулась домой, но, ну, Кана не лучше, лучше?! Фрау Хопф вспыхнула от страха, всплеснув руками, даже не думай об этом, дорогая!!! возвращайся домой?! сюда?! ты что, с ума сошла?! самая