он мямлил и бормотал, как человек, который знает больше, чем говорит, но он не знал, он вообще ничего не знал, Илона оборвала его из-за прилавка, замолчи, Хоффман, ты говоришь такие вещи о человеке, у которого постоянно опрашиваешь мелочь? и голос её, голос Илоны, тоже звучал теперь странно, ей было непривычно кричать на кого-либо, разве что если кто-то выпивал лишнего, но даже тогда это было без настоящей злости, в отличие от того времени, когда было ясно, что она очень сердита на Гофмана, который тут же пожалел о своих словах, он попросил ключ от туалета и вышел, а вернувшись, сел в углу и ничего не сказал, он был подавлен, потому что Илона, как всегда, была права, Гофман вечно пытался у всех отнять, но ему никто ничего не давал, кроме Флориана, и притом он всегда делал это, если у него были лишние деньги, поэтому Гофман молчал, потягивая пиво или улыбаясь, если кто-то рассказывал анекдот, или кивая и соглашаясь с мрачным лицом, когда речь заходила о чём-то более серьёзном, потому что это было его единственное общество, единственная компания, в которой он нашёл своё место, и он боялся только одного: что однажды от него отвернутся, выгонят и больше никогда не впустят, так что он действительно сожалел о том, что выступил против Флориана, он бы взял свои слова обратно, если бы мог, но не смог; потом «Илона» закрылась на ночь, и постоянные клиенты разошлись с парковки перед Баумарктом, и никто ему ничего не сказал, он пожелал остальным спокойной ночи, но никто не ответил на его приветствие, и поэтому Хоффман поплелся домой, как избитый, дул ветер, первый ледяной ветер ранней осени, начал моросить дождь, словно тысяча искр ударила ему в лицо, он накинул капюшон и продолжал идти, выставив одно плечо, почти вслепую, хотя хорошо знал дорогу, ни разу не споткнувшись, по крайней мере, когда не был пьян, как сейчас, он так хорошо знал каждый сантиметр этого расстояния между своей квартирой и «Грильхойзелем», он знал каждую ямку, трещинку, каждый выступ на каждом метре, он наизусть знал, где тротуар идеально ровный, где нужно спуститься, где нужно перешагнуть, где нужно удлинить шаг, приподняв ногу, потому что во всем благословенном мире этот был маршрутом, которому он действительно принадлежал, потому что этот путь также хорошо его знал, он знал каждый его шаг, шатался ли он или ступал плавно, путь знал, поднимал ли он левую или правую ногу, когда он ступал в сторону, когда ему приходилось наклоняться в сторону для поддержки и

какой ногой он пытался удержать равновесие, когда вот-вот собирался упасть, и так было и сегодня вечером, когда Хоффманн бочком пробирался обратно в свою квартиру, свернув с ремонтной мастерской Вагнера, спустившись по узкому подземному переходу на другую сторону железнодорожных путей, затем направо к своему дому на Ольвизенвег, где он снимал комнату в задней части дома за шестьдесят пять евро в месяц, и если бы он прошел немного дальше, то смог бы извиниться перед Флорианом и, возможно, даже выпросить у него немного мелочи, потому что Флориан в своем эмоциональном возбуждении не пошел прямо домой в Хоххаус, а, выйдя от Илоны и пройдя в том или ином направлении, тоже оказался на Ольвизенвег, и если он уже был там, то, несмотря на плохую погоду, которую он все равно не заметил, решил пойти к своей скамейке на берегу Заале, где не сидел Вместо этого он долго стоял под одним из каштанов, смотрел, как капли дождя падают в бурлящую воду, и всё ещё был так взволнован, что жалел, что не вернулся к Илоне, чтобы всё объяснить. В его голове рождались новые аргументы, потому что, ну нет, он решил, что так больше продолжаться не может: до сих пор он лишь намекал остальным на правду о Боссе, но пришло время действовать решительнее, кто-то должен был защитить Босса. Флориан решительно отошёл от дерева, но поговорить было не с кем, некуда было идти, было слишком поздно, ничего не оставалось, как пойти домой, где он поднялся на седьмой этаж, снял одежду, повесил всё на вешалку, повесил пальто на оконную ручку, повесил комбинезон на сушилку в ванной, повесил шапку, свитер и рубашку на радиатор, а нижнее бельё и носки разложил на краю ванны, всё промокло насквозь, и Мало того, он начал чихать, поэтому, одевшись в сухое, он быстро сварил себе кофе, затем, потягивая кофе, он сидел на кухне, наблюдая, как капли дождя бьют по стеклу, лучше смотреть на капли дождя, а не на Nokia, как-то не хотелось ему сейчас на него смотреть, с этой Nokia была какая-то проблема, хотя он не знал, что именно, что-то с ней было не так, лучше смотреть на стекло и на скатывающиеся капли дождя, но нет, ни в коем случае не на Nokia, не было никаких пяти разговоров, не было даже одного разговора; раньше Флориан не мог иметь мобильный телефон, а теперь мог, подержанный телефон, но светло-голубого цвета, подержанный, но такой красивый, и он работал идеально,

На него можно было делать замечательные фотографии, у него был сканер отпечатков пальцев и все такое, только что-то в нем было не так, и его мозг все время возвращался к этому чему-то, он пытался остановить поток собственных мыслей, но безуспешно. Он пытался следить за каплями дождя, катящимися по стеклу, но не мог долго удерживаться, его мысли все время возвращались к Nokia, он чувствовал, как его тело наполняет тепло, и это было не от кофе, он знал, что его лицо покраснело, он знал, что когда его что-то беспокоило, его лицо всегда краснело, и сейчас что-то действительно беспокоило его, только было непонятно, что именно, но определенно, подумал он, это как-то связано с этими пятью разговорами, почему эти пять разговоров так его беспокоили? Флориан спросил себя, ну, поскольку не было пяти разговоров, он сам ответил на свой вопрос, а затем он повторил себе несколько раз, что не только не было пяти разговоров, не было даже одного разговора, ничего подобного не было, и все же Босс сказал ему: были эти пять разговоров, и, конечно же, он сказал «да», и он сказал бы «да» сегодня, если бы кто-нибудь спросил, но никто его не спрашивал, и никто не спрашивал его раньше, так почему же его об этом спрашивают сейчас? Ах, нет, он покачал головой, здесь что-то еще, он спросит об этом Босса завтра во время похорон, но он не спросил Босса, потому что там было только два человека, и Босс подумал, что они пришли не на те похороны, так что теперь, сказал Босс, а затем последовала длинная серия «блин, в Кане только одно кладбище, или я что-то пропустил?!»

и он посмотрел на Флориана, но Флориан стоял рядом с ним, как каменный, и молчал, затем прибыл священник, и он тоже был довольно удивлен, что на похороны бразильцев пришло всего два человека, то есть почти никто; объявленное время похорон прошло уже четверть часа назад, однако священник вел себя так, как будто он все понимал: я понимаю, он наклонился к уху Босса, потому что нет ничего более очевидного, чем люди, напуганные после такой тяжкой травмы, и поэтому я должен выразить вам обоим особую благодарность, он повернулся к ним, и я упомяну сегодня вечером, во время сбора пожертвований, что среди боязливых было два храбрых и благородных человека, всегда есть два праведника, как сказано в Евангелии; ну, хватит теперь, Босс, который не чувствовал страха, раздраженно отмахнулся от него, давайте покончим с этим, сказал он, скажите нам, где встать, и начинайте уже, вы знаете, что вам нужно сделать, в

что, конечно, оскорбило священника, и он больше не смотрел на Хозяина, а смотрел только, если было нужно, на Флориана, от Кредо до Отпуста, он прочитал всю литургию ему, Флориану, поведение которого было довольно сбивающим с толку; не то чтобы он вел себя неподобающим образом, определил священник; скорее, он был даже не здесь, а где-то в другом месте, и на самом деле Флориан был где-то в другом месте, он даже не плакал, хотя священник видел, поначалу, что Флориан плакал, но потом ничего, ничего во время Призыва, Псалма Исповеди или Вестника Благодати, они пошли с двумя дешёвыми гробами — ничего, Флориан оставался с каменным лицом — священник не утешился — после того как могильщики сгребли землю обратно на могилы, вырытые довольно близко друг к другу, чтобы сэкономить место и деньги, и они втроём пошли обратно, и выяснилось, что гробы и всё остальное было оплачено Хозяином, и Флориан, стоя на полпути между могилами и кладбищенскими воротами, вдруг начал рыдать — священник не утешился, он воспринял это скорее как голос совести грешной души, чем как скорбь по усопшему, хотя он ошибался, скорбь Флориана с самого начала была глубокой и искренней, только то, что хаос в его голове был полным, и ему требовались все силы, теперь уже израсходованные, чтобы скрыть это, и когда они подъехали обратно на «Опеле» к углу Эрнст-Тельман-штрассе, и Флориан вышел, он даже не попрощался с Боссом, ничего такого, а когда на следующий день Босс позвонил в домофон, Флориан просто открыл окно, посмотрел вниз, потом закрыл его и спросил себя вслух: почему он звонит мне, почему не звонит сам? У меня ведь теперь есть свой мобильный, правда?! и когда домофон зазвонил снова, он не ответил, Хозяин сдался и уехал на «Опеле», Флориан рухнул в гостиной на жесткую как камень скамейку, Хозяин достал и это для него, еще до того, как привел его сюда и сказал ему: ну, черт возьми, это твое, Флориан всегда так радовался, когда вспоминал, как понял, что все здесь было его личной собственностью, даже жесткая как камень скамейка, скамейка, на которую он только что рухнул, потому что теперь произошло ровно наоборот, теперь его совершенно беспокоило, что и это тоже его, потому что это не его, все здесь принадлежало Хозяину, Флориан вскочил и пошел на кухню и начал ходить там, потом побежал сначала к депутату, потом к фрау Хопф, потом к фрау Фельдман, потом к Илоне, и наконец он

Подошел также к фрау Рингер и сказал, что очень просит ее не вмешивать Босса во все это, и перечислил весь список хороших качеств Босса, но все было напрасно, никто, казалось, не был убежден, хотя все ясно видели, в каком он состоянии, настолько напряженном, что он вот-вот взорвется, и они не понимали почему, но они — и не только фрау Рингер, но и все остальные, с кем Флориан говорил от имени Босса

— приписала это тому, что он стал обеспокоенным после ужасных событий, и вот почему он стал таким взволнованным, таким испуганным, таким агрессивным, потому что да — и фрау Рингер упомянула об этом своему мужу — она никогда не видела Флориана таким агрессивным, но теперь он был: только представьте, его глаза чуть не закатились, когда он все повторял и повторял, что Босс был таким, а Босс был сяким, я думаю, этот мерзавец напугал его, фрау Рингер сердито покачала головой, он чем-то напугал это бедное дитя, хотя он этого не делал, Босс не мог связаться с Флорианом, потому что Флориан не хотел с ним встречаться, или, точнее, он не мог этого вынести, он не мог объяснить себе, почему он не мог, но он не мог; если Босс звонил в домофон, Флориан не поднимал трубку, даже не открывал окно, если звонила Нокиа, он даже не реагировал, пять звонков той ночи, это все время крутилось у него в голове, но он думал об этих пяти звонках только на расстоянии, он не смел подойти ближе, потому что чувствовал большую проблему в связи с этими пятью звонками; после первых попыток он отказался от попыток заставить всех увидеть Босса в другом свете, а именно он сам начал видеть его в другом свете, но та форма, в которую менялся Босс в его глазах, еще не кристаллизовалась, он все еще смотрел на факт тех пяти звонков, сделанных той ночью, со слишком большого расстояния; и все же Босс уже не был тем человеком, которого он знал прежде и ради которого он отдал бы свое сердце и душу, чтобы защитить, и вот настал день, когда он даже не взял Нокию в руки, а вместо этого положил ее в шкафчик над газовой плитой на кухне, за пакетом сахара, затем в шкафчик под раковиной, который показался ему наиболее подходящим, темное, грязное пространство между чистящими средствами, и Флориан не положил телефон туда, а бросил его туда, быстро захлопнув дверцу шкафчика, как будто у него горели руки, даже теперь, когда он даже не пользовался телефоном, более того, он знал, что отныне никогда больше им не воспользуется, он должен успокоиться, я должен успокоиться, сказал он себе, и он наклонил голову под кран и выпил несколько глотков воды, он сел на кухню

стол и он начал проигрывать Was willst du dich betrüben на своем ноутбуке — он только что скачал ее — он слушал ее в своих наушниках, пока не начал просыпаться, потому что он заснул, наклонившись вперед на кухонном столе, край ноутбука придавил его руку; он выключил ноутбук, лег в кровать полностью одетым и немедленно уснул, утверждение, которое могли сделать очень немногие в тот вечер, потому что с тех пор как произошел взрыв на станции Арал, неэффективность полиции стала очевидной для всех; распространялись новости — даже сегодня днем — что это определенно не был несчастный случай, кто-то намеренно взорвал одну из заправочных станций, и бедный Надир и бедная Росарио сгорели заживо, но, ну, кто? люди спрашивали, не друг друга, а себя, и не решались пойти на похороны, а дома только себя спрашивали: ну кто же это был, кто был так подл, кто опустился до совершения такого ужасного поступка, и почему?! кому могли навредить эти двое?! и сон не приходил к ним, они долго даже не решались перевернуться в постели, потому что боялись, что, переворачиваясь, не услышат этот подозрительный шорох, предупреждающий их вскочить с кровати и бежать в подвал, потому что именно таков был план большинства жителей Каны, когда ад снова разразится, – вскочить с кровати и бежать в подвал, потому что если был один взрыв, то будет и другой, общее мнение становилось всё более решительным, все готовились к этому или к чему-то подобному, но ни один здравомыслящий человек не мог подготовиться к тому, что произошло на самом деле: убийство сначала Босса, затем двух других в Бурге, это было просто немыслимо, говорили жители Каны друг другу с бессонными глазами, убийства здесь не происходят, никогда, как твердил своей жене даже Торстен, школьный уборщик, хотя ему и не нужно было этого делать, потому что его жена тоже это знала, Торстен утверждал очевидное, и хотя он не мог отрицать, что его мучают угрызения совести, от В тот день он не вернулся на работу, даже не открыл снова здание средней школы, потому что после того, что произошло на станции Арал, ни один учитель не приходил в школу, и ни один родитель не отпускал своих детей в школу, только он, школьный уборщик, продолжал приходить до тех пор, пока не пришло известие об убийствах, — чтобы включить большой котел, потому что он не хотел рисковать и не прийти, и он ждал один, он сидел в своей подвальной комнате, иногда он поднимался наверх и гулял взад и вперед по коридорам первого этажа, он смотрел на групповые выпускные фотографии на