мы не можем до них добраться, понимаете, они там, наверху, и она указала на потолок, потом на землю и добавила: мы здесь, внизу, понимаете? Но Флориан только улыбнулся и отсчитал свои восемьдесят евроцентов, он считал само собой разумеющимся, что всё не так, и Ангела Меркель не такая, Ангела Меркель прислушивалась к голосам простых граждан, более того, в последние дни он относился спокойнее к своему первому письму, так как он также считал само собой разумеющимся, что его первое письмо рано или поздно доберётся до адресата, бюрократическим лабиринтам или нет, только канцлеру нужно было подумать среди тысяч своих дел, что нужно сделать, потому что это дело было очень важным, важнее, чем

что-либо еще: если канцлер это понимала — а Флориан делал все возможное, чтобы она это поняла, — то было совершенно ясно, что она не будет колебаться ни минуты и созовет Совет Безопасности, потому что, естественно, она, Ангела Меркель, не могла справиться с этим вопросом одна, к сожалению , нужны были все главы государств или, по крайней мере, самые важные из них, высшие лица, принимающие решения, и причем молниеносно, потому что это не терпело отлагательств; Флориан с облегчением пошёл вверх по Росштрассе, потому что ему хотелось спуститься с холма в противоположном направлении к Фарфоровой фабрике возле Хоххауса, где он жил на самом верхнем этаже с самого начала, с тех пор как его выписали из Института, и Хозяин взял его под своё крыло, потому что именно так он должен был описать то, что сделал Хозяин, действительно, всё было благодаря ему, то, что он смог получить квартиру в этом Хоххаусе, не остаться безработным в этой огромной безработице — как напомнил ему Хозяин, его обучение в хлебопекарной промышленности ни к чему не привело — у него не было личных вещей, только рюкзак, который он постоянно сжимал в руках, тогда как Хозяин раздобыл ему серый комбинезон и кепку Фиделя Кастро и научил его искусству чистки поверхностей, то есть, он дал ему настоящее ремесло, объяснил ему Хозяин, еженедельную зарплату в кармане, пособие Hartz IV с субсидией на аренду и всё — жизнь Флориана Теперь он был в безопасности, и за это он должен был поблагодарить Босса, Босса, у которого не было ни детей, ни жены, так что Флориан был как будто его сыном, ты дитя, которого мне доверили, Флориан, и поэтому ты будешь делать то, что я говорю, ты будешь делать это, когда я тебе скажу, и ты будешь продолжать делать это столько, сколько я тебе скажу, и Боссу приходилось объяснять все в кристально ясных подробностях и повторять это постоянно, потому что, ну, Босс объяснил своим дружкам, хотя он и выглядит как человек, который мог бы учиться в университете, я бы даже не дал ему в руки мобильный телефон, потому что, с одной стороны, он гений, но с другой стороны, этот ребенок не в себе, каким-то образом он не осознает себя, вы знаете, какой он гигант, но если на него кричать, он убегает, ему даже в голову не приходит встать на свою позицию и дать отпор, хотя, если бы он захотел, он мог бы прикончить нас голыми руками, вот что Я говорю вам, на что остальные вообще ничего не сказали, хотя они вообще не были склонны много говорить, вот что это было за подразделение, мало слов и много дел, вот тот дух, который руководил ими, когда в пятницу или субботу вечером, или если был

праздник, они собирались и составляли свои планы, выраженные в немногих словах, если возникнет необходимость проявить силу, оказать защиту или если им придется оказать сопротивление, проще говоря: если им придется где-то присутствовать; и они собирались вместе, конечно, в настоящие праздники, потому что их было много, прошлое богато, мы никогда его не исчерпаем, отмечал Фриц, никто не может у нас этого отнять; среди них никто не был назван начальником, командиром, командиром подразделения, никто не был назначен таковым; Они считали Босса всего лишь своего рода лидером мысли, потому что здесь, среди них, царила демократия, это , товарищи, как бы сказал один из них, настоящая демократия, и наше подразделение здесь основано на словах и делах, которые открыты, прямые и искренние, потому что то, что мы защищаем, — это ценность, единственная ценность, которая когда-то ещё существовала, хотя её выживание теперь зависит только от нас, вот как обстоят дела, товарищи, теперь всё на нас, говорили они друг другу в доме на Бургштрассе 19, потому что он принадлежал им и поэтому они называли его Бургом,

«Замок», а что касается этого Бурга, то эти грязные менты не могли с ними связываться; он прекрасно символизировал все, что их объединяло, их клятву защищать родину, это и ничего больше, и это была не такая уж маленькая задача, это было всем, окруженные враждебной средой, потому что, конечно, по большей части город и вся драгоценная Тюрингия были населены подонками, трусами и оппортунистами, и не только Тюрингия, но и вся страна была продана антинационалистическим силам через козни лживых и — как выразился Фриц —

Международные финансовые органы заявили, что здесь исчезло все, что когда-то говорило о славном прошлом, о жертвах отцов и дедов, о самопожертвовании, верности, немецких идеалах и гордой защите расы...

ушли, так что они, немногие, должны были стоять наготове, они знали это: никто их не призывал, каждый собрался по своей воле и нашел других, им не нужно было организовываться, отряд просто собирался в одной точке и ждал того времени, когда они смогут вступить в действие, как они называли тот момент, который означал бы начало битвы за Четвертый Рейх, в один прекрасный момент наступит День X, они ждали уже много лет, того дня и того часа, когда они скажут: до этого места и не дальше, и встанут со своих стульев на Бургштрассе 19; они достанут свое оружие из укрытий и приступят к своей задаче, и не будет пощады — они пили за это каждую пятницу или субботу вечером на Бургштрассе 19 или в конце настоящего праздника, когда

Они вернулись в Бург, они не посещали пабы и т.п., как многие другие подобные группы в Тюрингии или Саксонии, не они, потому что им не было интересно выставлять себя напоказ. Такие группы были в Тюрингии и Саксонии, да и в других местах тоже. Они о них знали, конечно, они о них знали, те другие, которым было достаточно иметь подключение к Интернету. Они надели свою коричневую форму и размахивали своими хитрыми маленькими флажками тут и там, как во время первомайского марша в Плауэне. Но с точки зрения подразделения, это был просто цирк, и им не нужен был цирк, они хотели войны, и нам нужно бояться не мигрантов, сказал Босс, мы не похожи на те другие группы, которые изо дня в день кричат о мигрантах то и сё, о том, как они впускают в свои ряды людей в скатертях и в платках, людей в парандже и курильщиков трубок, которые собираются отнять Германию. от нас, черт возьми, он повысил голос, мы должны сосредоточиться не на мигрантах, а на евреях, потому что они уже забрали то, что принадлежит нам, и нет, нет, у нас нет причин создавать альянс с какой-либо другой группой, потому что мы не хотим быть большими, мы хотим, чтобы Германия снова стала большой, это наша миссия, на что остальные кивали, день за днем это послание вдохновляло их, так они вдохновляли друг друга в Бурге, не помпезными речами, они презирали помпезность, это было подразделение, и они были солдатами, товарищами, борющимися в тяжелой, роковой ситуации, в которой оказалась Германия, Босс часто говорил об этом Флориану, чтобы тот мог ясно понять эту огромную гребаную ситуацию, но его слова едва доходили до Флориана, ты вообще слушаешь?! он громогласно набросился на него и ударил его по шее, на что Флориан, конечно же, кивнул: он слушал, конечно же, слушал, но не слушал, потому что думал только о том, сумел ли он достаточно ясно выразиться в двух отправленных им письмах, между которыми прошло уже больше двух месяцев, и имел ли смысл упоминать во втором письме, что относительность времени и пространства и так называемых событий рано или поздно приведут к неизбежному исчезновению реальности, и было ли правильно поднимать эту тему, не разъясняя далее, на чем именно должно быть сосредоточено внимание в Берлине, но он не мог сколько-нибудь утешительно ответить на вопросы, которые сам себе задавал, так что на следующий рабочий день, после отправки второго письма, он пожалел, что упомянул время и отчаянную необоснованность всех основных понятий, связанных с ним; мне удалось лишь сбить канцлера с толку,

он думал всё более раздражённо, ведь это не суть, я должен говорить с ней о сути, а не о своём собственном смятении, это моя собственная проблема, тогда как суть касается канцлера Германии Ангелы Меркель, именно она должна действовать, потому что только ей можно доверять, лишь бы я формулировал ясно и внятно, Ангела Меркель поймёт, — но из этого ничего не выйдет, именно его ясные и внятные формулировки ничего не дадут, потому что в тот вечер, когда он после работы вернулся домой на седьмой этаж Хоххауса и сел писать новое предупреждение Берлину — поправку к своему предыдущему посланию, —

Флориан больше не был способен на лаконичную формулировку, а мысль о том, что он может не уловить суть того, что ему нужно было сказать, настолько его раздражала, что он не мог вымолвить ни слова, хотя на следующий день ему не нужно было идти на работу, а прямиком в бой, — именно так крикнул ему Босс, когда рано утром следующего дня, гораздо раньше обычного времени их встречи — это была уже середина ночи — он позвонил в свою квартиру на седьмом этаже, и когда Флориан сонный высунулся из окна, Босс закричал: «Красная тревога! Флориан! Красная тревога!» Не нужно бриться, потому что мы идем в бой, мне только что звонили из Айзенаха, — объяснил он в «Опеле», наклоняясь над рулем и нажимая на газ, — Баххаус осквернили, я хотел взять свой пистолет-пулемет, но пока давайте посмотрим, что там есть, и они посмотрели и увидели, что там было, Баххаус в Айзенахе, который функционировал как музей, не был местом рождения Баха, как считалось ранее, — объяснил Босс, когда они приблизились к месту происшествия, — дом, где родился Бах, находился на Риттерштрассе, но место рождения или нет, именно здание Баххауса в Айзенахе стало центром культивирования наследия Баха, и мы принимаем это, нас это устраивает, и объяснение Босса прервалось, потому что они прибыли, припарковали машину и подошли к зданию, и Босс только издал нечленораздельный крик, когда они столкнулись с двумя большими граффити, по-видимому распылил акриловую краску по обе стороны входных ворот накануне вечером: вечером ее там не было, заявил охранник музея, который всегда закрывался в шесть вечера, все прошло как обычно, я закрыл вход, так он сказал полицейским, потом я оглянулся, вот так, и он показал, как он оглянулся, потому что я всегда так делаю, все было как обычно, это, должно быть, произошло поздно ночью, потому что вечером еще есть несколько

люди здесь, в основном молодежь и бездомные, пьют пиво, но я уверен, что это были не они, эти дети и бездомные из Айзенаха плохие, они плохие, но они не способны ни на что подобное, это был какой-то мигрант, я клянусь, это был какой-то мигрант, и охранник музея раздвинул руки, а затем таким же образом, используя те же слова, он снова и снова рассказывал эту историю заинтересованным и ужаснувшимся, которые, увидев суматоху и полицейскую машину с мигалками, быстро собрались после того, как музей открылся, а Флориан и Босс приступили к работе; Босс тщательно осмотрел краску, в то время как по меньшей мере пятьдесят или шестьдесят местных жителей стояли там, изумленно глядя на него, беря образец и медленно растирая его между пальцами, все время глядя в небо, его глаза были закрыты, как будто он не только осматривал, но и энергично изучал этот материал своими пальцами, бормоча «хмм», затем он взял еще один образец, поместил капельку краски в рот кончиком пальца и с силой выплюнул ее; он в ярости ударил по стене, ударив кулаком по морде животного, облитого краской, слева от входа, что заставило толпу немного отступить, и наконец Босс сказал Флориану принести определенный вид растворителя и определенную кисть, этот краскопульт и ту наждачную бумагу, Флориан принес все, явно напуганный, не людьми, стоящими вокруг, а необычным поведением Босса, он не понимал, что происходит, и был немного сбит с толку, он знал, что если Босс ведет себя так, то возникла большая проблема — потому что чего этому подону нужно?! Босс бушевал в машине по пути обратно, его лицо было красным как свекла, что он пытался доказать, распыляя слово МЫ и эту ВОЛЧЬЮ ГОЛОВУ, можете ли вы мне это объяснить?! Ты не можешь, потому что нет объяснения такому подону, и теперь, блядь, скажи мне, почему этот кусок дерьма с отвислым ртом, со слюной, стекающей по его лицу, и слизью, капающей с его крючковатого носа, осквернил и поругал такое место, как это, Национальный Символ! Это БАХХАУС!! Это АЙЗЕНАХ!!! Ублюдок, Флориан, я убью его, блядь, я найду его и задушу его двумя голыми руками, медленно, так медленно, как только смогу, я буду смотреть, как он выпучит глаза, я буду смотреть, как этот ублюдок высунет язык, потому что он за это заплатит , мы заставим его заплатить за это , и Босс ударил по рулю и продолжал жать на газ или тормозить, даже не взглянув в зеркало заднего вида, каждый раз, когда они тормозили, Флориан боялся, что их ударят сзади, я собираюсь отрезать ему член! Босс закричал: «Я собираюсь засунуть это ему в

слюнявый рот, а потом я возьму краскопульт и засуну ему это В ЖОПУ, понимаешь?! Флориан?! Ты слушаешь?! Флориан испуганно кивнул, но он чувствовал такое напряжение, что у него дрожала голова, пока он пристально смотрел на B88 и B90 по дороге домой, потому что он не смел ничего сказать, не смел ничего спросить, хотя ему и не о чем было спрашивать, потому что, как и Босс, он не мог понять смысла этого непонятного граффити, нарисованного на входе в Баххаус. С тех пор, как он начал работать с Боссом, ничего подобного не случалось. Обычно их нанимали, чтобы отмывать граффити с бетонных стен, с глухих домов, под мостами, вдоль железнодорожных путей, с поездов, с пригородных брандмауэров, со всех этих и подобных мест, но музей…