немного, человек не машина для штамповки конвертов; у герра Фолькенанта было на этот счет свое мнение, он был прирожденным почтмейстером, да, я им был, заявил он, если они ссорились, и он хотел задеть ее чувства, но не вас, почта это не кабаре и не ревю, я вам говорю, люди приходят сюда не для развлечений, и мы не артисты, и у Джессики действительно не было темперамента почтового работника, она любила быть с людьми, и поскольку вся их жизнь была определена, по большей части, работой, и в конце дня у них едва ли оставались силы опустить голову перед телевизором, а затем головокружительно рухнуть в постель, Джессика всегда старалась хотя бы немного развлечься на почте, как выразился герр Фолькенант, имея в виду случайные замечания время от времени или изредка задаваемые вопросы, например: кошка вернулась, или лекарство, которое вчера прописал врач, помогает? Вот и всё, ничего больше, но Джессике этого было достаточно, и люди с удовольствием общались с ней, пока не начался апокалипсис, потому что евангелический пастор говорил об этом в церкви и просил верующих, число которых росло с каждым днём, глубоко заглянуть в себя и поразмышлять и так далее, на что раньше они бы ответили: хорошо, хорошо, но не пугайте нас, особенно не в церкви, и посещаемость сразу бы упала, да, так оно и было раньше, но теперь посещаемость не падала, а росла, на самом деле, прихожане спрашивали, может ли пастор провести вечернюю службу раньше, чтобы не идти домой в темноте, пастор лишь развёл руки, указывая головой вверх: это не он принимал эти решения, то есть, это было не то, что он мог изменить, так что в церкви всё оставалось как было, и после вечерней службы новообращённые верующие боязливо в темноте разбегались по домам, включая Фрау Хопф, хотя ей и было легко, так как церковь находилась прямо напротив Гарни, но даже при этом этих нескольких шагов, говорила она, если кто-то приходил к ней в гости, было более чем достаточно, потому что ворота Бурга, также прямо напротив Гарни, были постоянно открыты, понимаете, любой из этих хулиганов мог выскочить в любой момент, напасть на нее и герра Хопфа, когда они отпирали входную дверь, и что тогда с ними будет, и ситуация только ухудшилась — после взрыва станции Арал — из-за постоянно увеличивающегося числа полицейских в Кане, более того, депутат с удовлетворением отметил, что почти куда бы вы ни пошли, вы натолкнетесь на одного из них,

это начало нового рассвета, хотя никто больше не разделял мнения депутата: на самом деле, эффект на других жителей Каны был прямо противоположным, бесспорно усиленное присутствие полиции только встревожило их еще больше, потому что это усиленное присутствие полиции не было признаком безопасности, а наоборот, оно указывало на то, что кто-то здесь не контролирует ситуацию, и мало того: ничего не произошло, ничего не выяснилось, эти полицейские просто совали свой нос и проверяли, люди отмечали это с неодобрением, но личности преступников, их мотивы — чем все это кончится? — так и не были установлены, ничего, но ничего не произошло с тех пор, как эти копы начали совать свой нос и задавать вопросы; Флориана самого дважды допрашивали, каждый раз о жителях Бурга, но главным образом о Хозяине, но безуспешно, потому что Флориан не разговаривал, а только смотрел на них – смотрел разбитый, растерянный человек, и даже депутат сказал однажды вечером Пфёртнеру, что с этим Флорианом что-то случилось, говорю вам, он словно другой человек, и все заметили эту перемену, но приписали её тому, что Флориан, конечно же, чувствовал себя ещё более подавленным, чем другие, общей ужасной атмосферой, неудивительно, при его чувствительном темпераменте, так думала и фрау Рингер, и она намеренно завела дома разговор о Флориане с мужем, но герр Рингер молчал и просто смотрел на жену, и в его глазах замерцал неведомый доселе яростный огонёк. Фрау Рингер тут же перестала говорить о Флориане и попыталась успокоить мужа несколькими ободряющими словами, но безуспешно. герр Рингер продолжал глядя на нее теми же взволнованными глазами, затем он выбежал из дома, но он не сел в машину и не поехал в Йену, вместо этого он колесил по всему городу, он отправился в Альтштадт и помчался по Банхофштрассе как сумасшедший, как сообщали все, кто его видел: он не разговаривает, он смотрит и ничего не говорит, но с глазами, которые не предвещали ничего хорошего, короче говоря, жителям Каны было ясно, что что-то должно произойти, и все же, когда они услышали новости о Боссе, найденном мертвым в собственном доме - забитым до смерти одним ударом по голове; не было никакого предмета, нападавший убил его голыми руками, Хоффман сказал остальным вполголоса у Илоны - все же, они не осмелились упомянуть, о ком они думают, хотя всем было ясно, что лишь очень немногие способны на такой поступок, они не произнесли имени человека, которого подозревали; но когда, однажды днем позже, как Андреас

выбежал из Бургштрассе 19 к полицейской машине, стоявшей перед домом, и жестом попросил полицейского за рулем опустить стекло. Он сказал, что в Бурге двое мертвецов, обоих забили до смерти стулом, пока остальные были на улице, только эти двое остались, и один из них — Джонатан Фриц; Коп, поспешивший в Бург, записал имя, другим погибшим был тренер вратарей Футбольной ассоциации Каны Эберхард Коссниц, и Андреас не знал, почему он оказался в Бурге — ну, в этот момент многие жители Каны намекали на одного человека, даже если они все еще не решались произнести его имя, потому что все думали о Рингере, который еще обладал такой грубой силой, все знали его чистую физическую силу, и, главное, Рингер уже много лет обвинял Босса и Бург 19 во всех проблемах Каны, и действительно, какое другое имя пришло бы им в голову, когда его страстная ненависть к Боссу и его сообщникам была столь очевидна; общий вердикт сформировался быстро, независимо от того, кого допрашивала полиция, все указывали в одном направлении, и в конце стоял Рингер...

раньше его всеобщего уважения, но теперь, практически со дня на день, люди послали его к черту, Рингер стал мишенью, в которую любой мог свободно стрелять, и несколько человек явно выстрелили бы в него, если бы только знали, где он, потому что Рингер исчез, конечно, он знал, что происходит, он знал, что его разыскивают для допроса и что он подозреваемый, и поэтому он сбежал, и нельзя сказать, что жители Каны не были шокированы, они были шокированы тем, что Рингер, до этого момента пользовавшийся большим уважением, был убийцей, но поскольку он был — конечно, он выдал себя, сбежав — все надеялись, что его как можно скорее поймают и запрут, заберут, здесь было более чем достаточно ужасных вещей, и якобы эта пандемия теперь тоже направлялась к ним, одним словом, им не нужно было гоняться за мясником, потому что как еще они могли назвать Рингера, как не мясником, убить кого-то голыми руками Эрнст-Тельман-Штрассе, забить до смерти двух человек стулом, даже произнести эти слова было ужасно, до чего мы докатились?!

Фрау Хопф спросила в Гарни: «Куда мы попали?!» — спросила фрау Бургмюллер и фрау Шнайдер: «Куда, ради всего святого?!» — спросил каждый житель Каны, а его там не было, его нет дома», — металлическим голосом сказала фрау Рингер полицейским, сидя сгорбившись в гостиной перед двумя полицейскими, которые ее допрашивали. «Я никогда его не видела».

раз уж он выбежал из дома, когда же он выбежал из дома? — спросил один из детективов, с подозрением всматриваясь в лицо фрау Рингер. — Когда?

Вы спрашиваете, когда? Но двое полицейских не могли понять, что она говорила, потому что фрау Рингер разрыдалась, она не могла больше этого выносить, она поняла, что ее муж подозревается, что было абсурдно, но полиция, навязывавшая ей этот факт, окончательно сломала ее; она действительно не знала, где он, и трудно было сказать, что тяготило ее сильнее: подозрения или то, что герр Рингер целый день не приходил домой, – и то, и другое было непонятно, и как ее муж мог быть убийцей?! Это было чистое безумие, но если это неправда, и он не был убийцей, то где же он тогда?! она наклонилась вперед на диване, закрыла лицо руками и рыдала, жестами умоляя полицейских оставить ее в покое, покинуть ее дом, но они, сидя напротив нее в двух креслах, не двигались, они ждали, когда она успокоится, чтобы сейчас дать им внятные ответы, но она не успокаивалась, она продолжала бормотать что-то непонятное, полицейские задавали все больше вопросов, она продолжала бормотать, и эти рыдания, которые вырывались при каждом вопросе, обращенном к ней, невыносимо резали уши полицейских, пока наконец они не заявили, что сейчас уйдут и вернутся позже, но они не вернулись, фактически они даже не ушли, а остались сидеть в полицейской машине перед домом, фрау Рингер прокралась в ванную, схватилась за раковину, медленно подняла голову и не узнала лицо, которое увидела в зеркале, слепо нащупала баночку с кремом для лица на полке за зеркалом и, протерев глаз, тень, размазанная от слез, она нанесла немного крема для лица прямо над глазами, потом немного ниже, затем нанесла его на лоб и щеки, она начала поправлять волосы, но остановилась, потому что почувствовала, что волосы уже не поправишь, снова прислонилась к раковине, опустила голову и ждала, когда же снова разразится плач, она не могла понять, что произошло, не могла поверить, что ее мужа могут обвинить в чем-то подобном, это обвинение не только было ложным, но оно просто превосходило все, на что способен любой житель Каны, и все же фрау Рингер точно знала, что именно так думали двое полицейских, и именно так думали люди в Кане, что глубоко ранило ее самолюбие, ее чувство справедливости и гордости, это было тяжело ранило все, что имело для нее значение

она снова привела себя в порядок — очищающее средство, крем для лица, всё

— затем она, пошатываясь, вышла из ванной, подошла к бару и потянулась за своим любимым вишневым ликером, затем снова подумала и открыла бутылку крепкой сливовицы, из которой до сих пор почти не делала глотка, потому что перед своим исчезновением герр Рингер явно зачерпнул из нее, она опрокинула хорошую дозу, вздрогнула, наконец, она села на диван и ждала, ждала, когда он вернется, ждала, что он объяснит, объяснит необъяснимое, потому что ничего подобного никогда не случалось, он держался подальше и не говорил ей ни слова: когда он ездил к друзьям в Йену из-за повседневной напряженности и общей ситуации, это было прекрасно; Фрау Рингер считала естественным, что у её мужа, как и у неё, есть свой маленький личный уголок, но чтобы он не ночевал дома – такого никогда не случалось. Она подошла к окну и выглянула сквозь занавески, но снаружи увидела только полицейскую машину и сидящих в ней полицейских. В остальном улица была совершенно пустынна, как обычно в этот час. Но теперь всё было иначе, теперь эта улица показывала человеку, стоящему за занавесками, что она уже никогда не будет прежней, эта улица уже никогда не будет прежней, ничто никогда не будет таким, как прежде, так же, как и фрау Хопф, которая сидела одна в приёмной, даже не включая свет, с остывшим послеобеденным кофе в кружке, и ей не хотелось допивать его, потому что это было неважно, потому что уже неважно, что здесь можно взрывать заправки, потому что если здесь можно убивать людей, то уже неважно, и уже неважно, что станет с остывшим кофе в кружке, а именно: она никогда ничего не тратила зря, с самого детства у неё была привычка никогда ничего не выливать, никогда ничего не выбрасывать, она даже последний маленький пластиковый пакетик не выбрасывала, потому что всегда оказывалось, что этот маленький пластиковый пакетик, именно такого размера, для чего-то пригодится, в кладовке рядом с кухней стояло большое пластиковое мусорное ведро, которое они тщательно вымыли, когда только купили его много лет назад, хотя оно было идеально чистым, и с тех пор она годами, даже десятилетиями собирала в него пластиковые пакетики, но не только пластиковые пакетики, а всякие пакетики: авоськи, сумки-шопперы, пакеты из-под продуктов, большое мусорное ведро было постоянно полным, и она всегда могла использовать его содержимое, которое всегда было нужно то для того, то для другого, и то же самое было с бутылками, потому что кроме пива и вина

бутылки, которые она, конечно, всегда возвращала, она сохраняла все остальные бутылки и банки, и не только банки из-под варенья, но и все бутылки шампанского или ликера, полученные в подарок, более того, среди ее добычи были подарки, преподнесенные отелю иностранными гостями в знак их удовлетворения, ее коллекция пополнялась неизвестными этикетками и бутылками из-под ликера невиданных ранее форм, которые, конечно, по большей части, не были просто коллекцией, потому что фрау Хопф всегда искала применение для каждого из этих предметов, и со временем она действительно находила применение для каждого из них, либо когда покупала большую партию томатного сока, либо когда прибывала поставка концентрированного сиропа, было бесчисленное множество случаев, когда фрау Хопф с радостью заходила в свою кладовую и снимала ряд бутылок, которые с этого момента обретали свою истинную ценность, ибо ничто не бывает бесполезным, это был девиз фрау Хопф, она признавалась: не только расточительство было признаком слабого характера, но в этом даже не было никакого смысла, не то чтобы я какая-то скряга, объясняла она одной из своих соседок, когда они заходили, не подумайте, что я такая, просто это моя связь с вещами, потому что я не верю в ту жизнь, которую нам навязывают, вечную покупку новых вещей, а потом их выбрасывание, ну что это за поведение? что это за мысли?! и она развела руками, я не такая, и я не собираюсь быть такой, я держусь за вещи, я убираю их, и вещи благодарны, потому что только так можно жить правильно, и никак иначе, и всё, заключила она своё объяснение, и каждый гость, родственник или знакомый соглашался с ней, особенно когда её совет обходился рюмкой бренди, кружкой или большой коробкой, содержащей столько бутылок томатного сока (для внуков в Дрездене), что им хватало надолго, пока она не давала им новую коробку, таков был порядок вещей, это был её принцип, так что в обычной ситуации она бы ничего не сделала с холодным кофе, она бы либо подогрела его, либо выпила холодным, но теперь сложились чрезвычайные обстоятельства, и из-за этого фрау Хопф чувствовала, что у неё больше нет сил поддерживать видимость мира, даже наверху, в её собственной квартире, потому что как она могла скрыть от мужа, что всё было напрасно, что они не смогут прожить свою жизнь так, как планировали, потому что больше нет мира, и после всего этого