Ну, он заплатил фирме в Лейпциге за оба товара, 280 евро было достаточно, они ответили ему, когда он договаривался об окончательной цене, так что с этого момента его единственными расходами была бумага для принтера, он как-то справлялся с этим при своем семейном бюджете в сорок евро в неделю, конечно, в конце концов ему приходилось заправлять тонер, но только изредка, сказал он депутату, ну, хорошо, если ваш бюджет позволяет, сказал депутат, и он был поражен тем, как Флориан умудрялся справляться с такими делами в эти страшные времена, потому что он так и называл их, «в эти страшные времена», и швейцар с фарфоровой фабрики согласился с ним, они теперь встречались чаще, так как депутат спал еще хуже, чем раньше, более того, он признался Пфёртнеру, что не спал по ночам, потому что не решался спать в темноте, предпочитая спать при свете на улице, он мог спать утром, потом в полдень еще немного до двух часов дня, а потом он спал положенное ему количество часов: хотя в его возрасте и пяти часов можно было бы считать достаточным, ему, к сожалению, этого было мало, ему нужно было хотя бы семь часов, но если подсчитать досконально и включить в это количество сон за весь день, то, наверное, выходило около восьми, ну, так оно и было, и всё же даже днём на улице постоянно стоял какой-то шум, машины ездят туда-сюда, и всё такое, что его успокаивало, а ночью стояла та оглушающая тишина, когда человек, укрывшись одеялом, снова прислушивается к звуку взрыва, потому что здесь всё деградировало — и не только депутат, но и почти все в Кане были с этим согласны, взрыв на заправке Арал не был случайностью, кто-то приложил к этому руку, как и всё, что происходило в Тюрингии — в то время как в более отдалённых федеральных землях говорили, что пандемия становится всё более неуправляемой — эти непонятные события, которые теперь происходят не реже раза в два-три месяца, продолжали шокировать жителей Каны, выбирайте, что они говорили по ночам под своими пуховыми одеялами, не в силах уснуть, так что Флориан был практически единственным, кто хорошо выспался ночью, потому что, с одной стороны, он всегда спал с Nokia, а с другой стороны, он мог изгнать из своего сознания образ заправки Aral, взорвавшейся одним огненным шаром, благодаря медитационному упражнению, которое он нашел в Интернете, потому что его разум постоянно подвергался атаке этого образа, так что впоследствии его в лучшем случае беспокоил герр Кёлер изредка

стоял рядом с его кроватью, смотрел на него, но, конечно, герр Кёлер не стоял рядом с его кроватью, и он не смотрел на него, но иногда, Флориан признался заместителю, мне кажется, что я буду продолжать видеть это, пока однажды он действительно не будет стоять там, о, не беспокойтесь о Кёлере, сказал заместитель, в этом городе есть гораздо более серьезные проблемы, чем ваш герр Кёлер, я предлагаю вам вместо этого попытаться выяснить у вашего босса, что происходит

— он, Депутат, был убежден, что такой подозрительный тип, как этот Босс (Депутат его люто ненавидел из-за одного старого инцидента), наверняка знает гораздо больше, чем любой порядочный гражданин, он презирал Босса, только не мог поговорить об этом с Флорианом, потому что боялся, что однажды, поспорив с Боссом у мусорного бака Хоххауса, а именно, Депутат вежливо попросил Босса не выбрасывать его мусор в мусорный бак Хоххауса, этот конкретный преступник — Депутат всегда называл его «этим конкретным преступником» — чуть не ударил его, выплюнув, что если он еще раз увидит Депутата, когда тот выбрасывает свой мусор в мусорный бак Хоххауса, то раскроит ему череп о крышку, ну, с тех пор, если Депутат увидит, что Босс идет со своим мусором, он не смел выходить из здания, и он действительно не хотел говорить об этом с Флорианом, потому что чего ему ожидать? Ну, конечно, Флориан защищал Босса, и он просто не мог понять, почему Флориан всегда стоял на его стороне. Очевидно, он тоже боялся Босса, как ему подтвердил почтальон, а также Пфёртнер и все, кому он рассказывал об этой абсурдной ситуации между Флорианом и Боссом, и все соглашались с депутатом, потому что, конечно, ему было бы слишком легко раздавить этого ребёнка, считали люди, тогда как Флориан совсем не чувствовал, что Босс его раздавливает. Конечно, он знал общее мнение, только он — которому только что подарили мобильный телефон, неопровержимое доказательство того, кем на самом деле был Босс — не принимал этого мнения. И когда волка застрелил Босс (а не полиция или лесничий), Флориан был убеждён, что мнение людей изменится, но он был разочарован, так что, когда разнеслась новость о том, что снова видели стаю волков неподалёку, Олькниц, и, несмотря на все благие намерения Флориана, общее мнение о Боссе не изменилось, Флориан решил поговорить с людьми, убедить их, что их взгляд на Босса был ошибочным, а именно, он считал это старым заблуждением, которое каким-то образом сохранилось в них, они не обращали на него достаточного внимания, потому что

Если бы они были внимательны, им пришлось бы заметить, чем на самом деле занимается Босс, а не судить о нем на основании предполагаемой причастности к инциденту со стрельбой в Лейхтенбурге много лет назад; после этого Босс несколько месяцев находился под наблюдением полиции, очевидно, это было всего лишь юношеской оплошностью, даже Флориан знал об этом понаслышке, так как в то время он еще здесь не жил, но он считал, что и другие знали об этом инциденте только понаслышке и, следовательно, были введены в заблуждение, ведь просто посмотрите на все, что Босс сделал и делает для Каны с тех пор, посмотрите, как его усилия и энтузиазм вскоре приведут к тому, что у Каны появится собственный симфонический оркестр, ну, кто в Восточной Тюрингии может сказать, что у них есть свой собственный симфонический оркестр? и если бы этого было недостаточно, то люди должны были бы задуматься о том, как неудивительно, что этот человек, вынужденный жить почти в остракизме из-за необоснованных сплетен, практически изгнанный жителями Каны, искал друзей, которые были так же изгнаны, если бы люди только подумали, что даже при этом Босс не делал ничего другого, как боролся за Тюрингию, и по своей собственной воле

— не забывайте, по собственной воле — ведь он просил денег, когда его компания удалила все эти скандальные граффити? нет, он не просил денег, и это было заявление, которое Флориан мог сделать, поскольку он был там, и он был там, когда Босс получил приказ завершить эту работу, или: кто-нибудь принимал во внимание твердую приверженность Босса поймать преступника? положить конец раз и навсегда этим актам вандализма? и если этого все еще недостаточно, то по крайней мере люди должны были задуматься о страстной преданности Босса Иоганну Себастьяну Баху и всем сокровищам Тюрингии, вот что Флориан сказал депутату, и он также сказал это Илоне и постоянным клиентам Илоны, он также продал эту историю фрау Хопф, фрау Рингер и герру Фельдману, и все, с кем разговаривал Флориан, были удивлены, потому что впервые видели его таким; В нем было новое качество, которого они никогда не испытывали, а именно, Флориан не пытался убедить их в своей обычной спокойной, наивной или кроткой манере, но было в нем что-то слегка отчаянное, возможно, потому, что он чувствовал, что петля затягивается на шее Босса, и это было мнение фрау Рингер, которую Флориан особенно старался убедить, так как знал — именно от нее — что герр Рингер положил глаз на Босса, и сделал это с таким рвением, и это было уже слишком для Флориана, такое большое недоразумение должно быть исправлено

что бы ни случилось, он чувствовал себя твёрдо и не сказал Боссу, который, узнав, что Флориан начал кампанию в его пользу, тут же попытался её остановить, но не смог — Флориан тут же отверг эту идею и стоял на своём, но Босс заметил, что если Флориан и стоял на своём, то делал это как-то странно, как будто он именно так и поступал, как будто в нём пробудилось это ранее неведомое упрямство, именно потому, что Флориан сомневался в нём — Боссе — более того, возможно, это даже объясняло, почему он затеял всю эту кампанию, как будто пытался убедить себя, что на самом деле не знает того, что на самом деле прекрасно знает, и именно поэтому он был так растерян, потому что он был растерян, если Босс начинал с ним разговаривать, Флориан уже не смотрел на него, более того, он всё более демонстративно избегал взгляда Босса своими сияющими глазами, что с тобой происходит, чёрт возьми?! Босс подозрительно спросил его, ты что, вообще больше не бреешься, но Флориан повесил голову и не стал объяснять, не стал оправдываться или протестовать, что было совершенно неожиданно с его стороны, но что действительно заставило Босса задуматься, так это тот раз, когда он позвонил Флориану на домофон — хотя он и дал Флориану Nokia, они никогда не использовали его для связи друг с другом — Босс позвонил Флориану на домофон и позвал его вниз, чтобы сказать, что его ждут на вылазке против тех маленьких сосунок на первоначальном месте преступления в Айзенахе, так Босс стал их называть, эти маленькие сосунки, и Флориан не спустился вниз, он только высунулся из окна и все, тогда Босс сильнее нажал на домофон и заорал: ты понял, что я только что сказал, блядь?! да, пришел ответ через некоторое время, мягким, сдержанным и в то же время совсем не неуверенным голосом, и Босс понял: Флориан больше не боялся его по какой-то причине, что, черт возьми, с ним случилось?! он хмыкнул, но у него больше не было времени разбирать вопрос, Флориан был рад освободиться от Босса, он вернулся к окну и наблюдал, как Босс промчался через двор к «Опелю», сел в него и умчался к центру города, он чуть не сбил тетю Ингрид, выезжая с парковки Хоххауса; и тетя Ингрид тут же сообщила Флориану по домофону — так как он был единственным, кто ответил после того, как она нажала все кнопки, тетя Ингрид была изрядно озадачена тем, что даже здесь никто не ответил на звонок — ты знаешь, сынок, я не понимаю, как это возможно, что ответил только ты, ну, где же

все ушли? на что Флориану нечего было ответить, да он и не хотел ничего говорить, откуда он мог знать, куда все ушли, ему было все равно, ему даже было все равно на тетю Ингрид, он перестал нажимать на кнопку домофона, положил трубку на место и снова сел перед ноутбуком, словно собираясь написать новое письмо, но он не написал ни одного письма, он вообще перестал писать письма в последние несколько дней, потому что зачем ему еще письма? они и так все знали; вместо этого он выбрал кантату Баха, к которой часто возвращался в последнее время и которую ему удалось скачать вместе со многими другими, чтобы слушать ее дома без интернета, он нажал на кнопку воспроизведения, откинулся на спинку стула, закрыл глаза, и зазвучали вступительные аккорды Falsche Welt, dir trau ich nicht! начал звучать, он мог бы пойти к герру Кёлеру, но нет, он мог бы пойти к фрау Рингер, но нет, он мог бы пойти в буфет Илоны, но даже там нет, ему не хотелось никуда идти, он не хотел ни пить, ни есть, домофон снова зажужжал, и ему было все равно, он не двигался, а тем временем кантата кончилась, он снова сыграл ее, снова откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, а тетя Ингрид не поняла, ну что, и этот тоже? Даже он не отвечает на звонок? Или, может быть, дело было не в том, что все дверные звонки были сломаны в Кане, а в том, что люди притворялись, что их нет дома, когда они были дома?

к сожалению, тетя Ингрид, здесь, у главного входа в Хоххаус, начала в этом убеждаться, потому что куда они могли подеваться, а ведь она придумала такую прекрасную идею, Конкурс хризантем, хотя она все еще не была уверена, как его назвать, сказала она позже, когда вышла из Хоххауса и пошла по Эрнст-Тельман-штрассе, и у одного из домов, где жил доктор Хеннеберг, вышла Рут, уборщица, и спросила ее: ну, тетя Ингрид, что вы тут делаете? Знаешь, дорогая, ответила тетя Ингрид, я все еще не могу решить, назвать ли его Конкурсом хризантем тети Ингрид, или Праздником хризантем, или просто Конкурсом хризантем, потому что на самом деле она еще не решила, но главное было то, что самые красивые хризантемы будут соревноваться друг с другом, не так ли? и Рут просто смотрела на нее так же, как и все остальные, пока тетя Ингрид продолжала свой путь, и иногда люди выходили из своих домов, чтобы посмотреть, кто это был, и они также думали, что она явно

сбитая с толку, что было неудивительно в такое время, и они попрощались и закрыли за ней дверь, и тут тетя Ингрид услышала, как в двери щелкает не один замок, а иногда целых три, все равно будет Конкурс хризантем, пробормотала она себе под нос и пошла дальше, она звонила в дверные звонки, но ничего, пока у нее не заболели ноги, но почти не было никого, кому она могла бы рассказать о своих планах, и когда она пришла домой, она почувствовала, что ее ноги отваливаются, особенно больная, она быстро сняла компрессионные чулки, задрала ноги кверху и весь день смотрела на свой список, расставляя имена в алфавитном порядке, имена тех, с кем ей удалось поговорить, тех, кто все считали ее идею «поистине чудесной», и они записались, так что я могу добавить и тебя, моя дорогая? она спросила, и все согласились, хотя она всё ещё была ошеломлена, потому что рассчитывала на гораздо большее количество имён, ну, ничего, всё сложится, успокаивала она себя, она мечтала о сотнях, и пока что у неё их было семнадцать, но это не проблема, сказала она, отдыхая, закинув ноги, и она действительно не сдавалась, она вышла и на следующий день, она ходила и звонила в дверные звонки, она стучала, и её список начал округляться, пусть и медленно, видишь, моя дорогая, сказала она Джессике, когда та принесла обед на почту, у меня уже двадцать два, и у меня такое чувство, что это только начало, и Джессика ответила тусклым голосом: конечно, вот это действительно что-то, она была не в настроении, мягко говоря, я не в настроении, сказала она, когда одна из её покупательниц спросила: ну, что с тобой, Джессика, дорогая, ты обычно не в таком состоянии настроение, на что Джессика ответила почти резко, как будто это была вина спрашивающего: «Почему, ты так себе представляешь жизнь здесь, в Кане, где люди слишком напуганы, чтобы выходить в темноте?!» Хотя сама Джессика была не из Каны, как она однажды объяснила, с плутовским видом отвечая на вопрос покупателя, а родилась в Саксонии-Анхальт, в такой крошечной деревушке, что вы здесь, очевидно, никогда о ней не слышали, но теперь она никогда не упоминала эту маленькую деревню, она никогда ничего не говорила, она просто принимала приветствия клиентов, молча ставила штампы на конверты, она принимала чеки, деньги и дебетовые карты молча, не желая даже немного разрядить обстановку, хотя раньше она всегда говорила, и особенно до того, как они переехали в это прекрасное новое почтовое отделение: если мы почта, то нам не обязательно быть как в очереди на Ауслендербехёрде, почему бы, возражала она герру Фолькенанту, когда он поддразнивал ее по этому поводу, почему бы не поднять настроение