дважды подчеркнул слова «резонировать изнутри», но дело было не только в красоте, написал он, но и в том, что в Бахе, как он чувствовал, могла быть рекомендация относительно того, что делать в случае катастрофы, которая — как он уже писал ей бесчисленное количество раз — может последовать в любой момент, поэтому он чувствовал, что Баха нужно включить в эту дискуссию, уже несколько месяцев он находился под влиянием Баха, он не мог сказать ничего более точного в данный момент, так как приблизиться к такому величию одним лишь интеллектом было для него невозможно, но, возможно, другие — великие люди страны, мира — могли бы, возможно, сделать это, и это была его рекомендация, и на данный момент это было все, что он хотел добавить к своим предыдущим заявлениям, и с этим он закрыл письмо, пожелав канцлеру доброго здоровья из Каны, где, как она должна знать, ее всегда ждут с распростертыми объятиями, он сам даже выезжал, когда мог, на вокзал, чтобы подождать ее, но было ясно, что ее тысячи и Тысячи обязанностей не позволяли ей уйти, и поэтому он, Гершт 07769, продолжал ждать, канцлер могла приезжать в Кану, когда бы она ни пожелала, ему был нужен только знак от нее, и он снова выходил ей навстречу, и на этом Флориан заканчивал письмо, складывал его вдвое, вкладывал в конверт и надписывал, и по выражению лица Джессики, когда он относил письмо на почту, казалось, что она рада снова видеть Флориан, потому что я думала, что ты никогда не вернешься, сказала она, затем она взяла конверт, прочитала имя адресата и ничего не сказала, и только улыбнувшись, подмигнула Флориану, и словно герр Фолькенант почувствовал это подмигивание, потому что в этот момент он тоже крикнул из задней комнаты: ну что, Флориан? Опять Берлин? Потом, когда они вернулись домой, герр Фолькенант заговорил об этом за ужином: «Джессика, тебе тоже кажется, что Флориану нужно к врачу?» И когда Джессика отмахнулась от вопроса, он добавил, что, по его мнению, будут проблемы, вот увидишь, такие безумства сами собой не проходят, и я ещё раз говорю тебе, что Флориан на этом не остановится. Я понимаю, что происходит, я каждый день вижу на почте достаточно людей. Когда кто-то начинает вести себя странно, это не прекращается, вот увидишь, то же самое будет и с Флорианом». Но Джессика просто рассмеялась, ну правда, как можно такое думать? Флориан такой славный мальчик, он не сумасшедший, ничего такого, он просто немного странный, и, ну, почему, — она повернулась к Фолькенант, — ты думаешь, он единственный в Кане, у кого проблемы? Ну, признаю.

В этом ты права, Волкенант рассмеялся, и на этом разговор о Флориане завершился, и теперь они действительно серьезно занялись ужином, сегодня вечером они праздновали, потому что познакомились ровно девять лет назад, и они всегда отмечали это событие одинаково. Джессика запекла в духовке целую курицу, до хрустящей корочки, сначала они выпили шампанского, затем после ужина, в гостиной, хорошую бутылку рейнвейна, и сегодня то же самое произошло, вино было как следует охлажденным, Волкенант купил его вчера и поставил в холодильник, это был чудесный вечер, они откинулись на диване-кровати, держа в руках точеные бокалы для вина, которые они использовали только для таких праздников, как сегодня вечером, Джессика закрыла глаза и сказала: знаешь, Хорст, я счастлива, я счастлива с тобой, мне нравится моя работа, мне нравятся люди, наши сбережения в банке растут, может быть, года через два мы сможем обменять Форд, мой дорогой, я больше ничего не хочу — правда, ничего А иначе? Волкенант ухмыльнулся ей, и когда они вошли в спальню, Волкенант бросился на неё; Единственное, что Джессике не нравилось в ее муже, так это то, что он не заморачивался с носками, хотя они жили вместе как супружеская пара, он все равно просто разбрасывал носки где попало, и она терпеть не могла эти свернутые носки, разбросанные где попало, как-то это ее отталкивало, иногда она и сама жаловалась: знаете, это просто так... так... ну, как бы это сказать, это одна из тех вещей, которые могут заставить человека почувствовать себя разочарованным, ну, но не было смысла говорить с ним об этом, потому что Волкенанту было все равно, для него это была мелочь, не заслуживающая внимания, только вот, ну, для Джессики это имело значение: если бы он мог что-то сделать с этими носками, раз они жили вместе как супружеская пара, ее счастье было бы полным, но она все равно была счастлива, хотя и упрекала его: но ради этих разбросанных носков он был бы идеальным мужем, тем не менее, она никогда не осмеливалась выдать ему, что на самом деле ее беспокоило то, что эти носки всегда пахли ногами, когда Фолькенант их сняла, она перепробовала все, она купила всевозможные антиперспиранты, но ни один из них не помог, что мне делать, вздыхала она своей матери в Йене во время того или иного визита, когда они были одни, ничего не помогает, Хорст как раз из тех, у кого потеют ноги, вот как оно есть, ну, моя девочка, утешала ее мать, ты никогда не найдешь мужчину без изъяна, и я сама всегда считала, что Хорст один из лучших, о, я тоже так думаю, Джессика засмеялась, и это было все, она

смирилась с тем, что решения нет, и жизнь продолжалась, как она всегда любила говорить, и жизнь действительно продолжалась, хотя Флориан некоторое время не приходил на почту, думая, что если письмо приходит из Берлина, то почтальон принесет его ему, если он не будет каждый раз ходить на почту, чтобы проверить, что также означало, конечно, что его надежды получить ответ несколько уменьшились, Флориан понял, что мировые лидеры не могут решить эти проблемы сразу; ему нужно было быть более терпеливым, как бы трудно это ни было; кроме того, он тоже прекрасно понимал, что самое главное — не то, получит ли он сам ответ или нет, а то, что будет делать канцлер в этой чрезвычайной ситуации; он уже некоторое время следил за заседаниями Совета Безопасности ООН в интернете, и хотя он не понимал английского, с помощью Google Translate он мог более или менее понять, что и когда происходит; и пока ему не попадались темы, которые бы указывали на то, что предложенные им вопросы вносятся на обсуждение; и, конечно, возможно, что всё это происходит за закрытыми дверями, более того, дело может быть уже на ранней стадии подготовки, и эта возможность его успокаивала; более того, в один из выходных, когда он сидел на своей скамейке у Заале, ему пришла в голову мысль: а что, если герр Кёлер исчез именно потому, что в Нью-Йорке по этому вопросу допрашивали Адриана Кёлера, а не его? Он вскочил, и вдруг... все это казалось таким рациональным, да! он ударил кулаком в воздух, вот и все! и он ударил кулаком воздух еще раз, и маленькая певчая птичка в листве каштана, испугавшись, метнулась прочь, Флориан вскочил, и вдруг он понял что и почему, о, почему он раньше об этом не подумал?! и он лихорадочно направился к гандбольному полю, потом вернулся и пошел по узкой дорожке, ведущей к маленьким садовым участкам, как я мог быть таким глупым?! он покачал головой от радости, и с каждым шагом он все больше убеждался, что это единственное объяснение: герр Кёлер оказался более подходящим, чем он сам, для того, чтобы объяснить все лицам, принимающим решения, ну конечно, это был герр Кёлер, а не он, потому что что он, Флориан, знал об этих вещах, все, что он сделал, это почувствовал наличие проблемы; Конечно, настоящим экспертом был герр Кёлер, и, более того, Флориану пришло в голову, что, когда он видел герра Кёлера в последний раз, тот сказал что-то вроде:

«с этого момента он будет всем управлять», ну, и теперь все

предстал совершенно в ином свете, с лицом, сияющим от облегчения, от освобождения, Флориан помчался обратно в город, и он мог только сказать знакомым людям, с которыми он пересекался, что никаких проблем нет, все в порядке, теперь все могут успокоиться, дело в надежных руках и так далее, что, конечно, никому не казалось бессмысленным, разве что Флориан окончательно сошел с ума или наконец женился, потому что эти люди в большинстве своем придерживались мнения, что единственная проблема Флориана в том, что у него нет жены, мужчине нужна жена, герр Генрих анализировал ситуацию остальным в буфете Илоны, где он был чем-то вроде распределителя рабочих мест: он мог иногда устраиваться на черный рынок для людей на Хартц IV с 25-процентной надбавкой, и поэтому он был там в довольно большом почете; Молодой, крепкий мужчина, такой как Флориан, без женщины – это даже не мужчина, и это приведет к чему-то плохому, сказал он, и он сказал это и сейчас, когда Флориан вбежал, и, запыхавшись, заявил: все могли бы успокоиться, он понял, что происходит, и уже выбежал, его схватили, вмешался Хоффман и быстро огляделся, чтобы проверить, все ли поняли шутку, и они поняли, потому что завсегдатаи покатывались со смеху, как один, Илона только улыбалась за стойкой, обычно она почти не участвовала в разговоре, предпочитая слушать, иногда вставляя комментарий о том или ином, но очень редко, это была не ее работа развлекать клиентов, как всегда говаривал ее муж, а скорее проводить границу того, до чего они могут зайти, потому что граница должна была быть проведена, потому что иногда пиво лилось слишком плавно, особенно в дни зарплаты, и это сказывалось, истории немного выходили из-под контроля, и Илоне приходилось остудить разбушевавшегося атмосфера с более трезвыми предложениями, но одного или двух таких замечаний всегда было достаточно, потому что Илона была святой в глазах завсегдатаев, как только она говорила, ее желание исполнялось, Илона была здесь звездой, Хоффман часто говорил это хорошо и громко, так, чтобы человек, о котором он говорил, тоже слышал его, даже если бы электричество было отключено, мы все равно могли видеть в ее сияющем свете, за что все поднимали бокалы и пили за нее, пили за Илону, пили за этот островок мира, который был поистине единственным светом в их жизни, и хотя они называли Илону своей королевой, которая, конечно, совсем так не думала, она знала, что ее клиенты любят Grillhäusel, но ей было достаточно знать, что ее клиенты довольны, это было ее целью, бизнес продолжался, он не

приносить много, но этого хватало, чтобы выжить в этой ужасной безработице, когда она приехала сюда из Трансильвании, чтобы выйти замуж: задача была ясна, сначала они переоборудовали дом ее мужа, расположенный в небольшом поселении на окраине Каны, в пансионат, точнее, верхний этаж, а сами переехали на первый этаж и жили в одной комнате с прилегающей кухней и ванной, и поначалу это казалось хорошей идеей, но потом из Хоххауса начали съезжать вьетнамцы, и никто не мог поверить всем тревожным сообщениям о банкротстве Фарфорового завода, но именно это и произошло, и из многих тысяч работников осталось всего несколько сотен, никто этого не ожидал, не говоря уже об Илоне и ее муже, они думали, что эти колоссальные перемены принесут не банкротство, а процветание, потому что, по правде говоря, Фарфоровый завод и раньше, до перемен, не был таким уж блестящим, но теперь в любой момент с Запада мог прийти крупный инвестор, все об этом думали, по крайней мере Илона и ее муж некоторое время думали так же, но никто не приехал с Запада, мало того, все, кто мог, уехали из Каны, так что пенсия едва функционировала; чтобы твердо стоять на своих двух ногах, им нужно было что-то другое, и вот тогда Илоне пришла в голову идея Грильхойзеля, это поставило бы их на прочную основу, или, как она сама выразилась, восемь надежных бетонных колонн, потому что эта хижина простоит какое-то время, успокаивали друг друга дома Илона и ее муж, и это было правдой: как только один клиент переставал посещать Грильхойзель из-за внезапной болезни или смерти, появлялся другой, из ближайшего района, и таким образом число клиентов оставалось более или менее стабильным, ровно настолько, чтобы Грильхойзель оправдал вложенные ими силы, как выразилась Илона, чтобы они могли сводить концы с концами, а в последние несколько лет также начал расти туризм, и поэтому теперь им стоило подумать о том, чтобы сделать некоторые улучшения дома, чтобы они могли сдавать комнаты не только рабочим, но и туристам, конечно, им нужны были для этого деньги, и они старательно копили, еще два года, сказал муж Илоны, и мы закончим красные, но они не вышли из красного, потому что появление волков изменило все, потому что теперь все говорили не об одном волке, а о волках, новости о других нападениях также распространялись, люди проклинали Бранденбург, они проклинали Баварию, поляков и чехов, они проклинали полицию, они проклинали государство

правительство, но больше всего они проклинали НАБУ — о существовании НАБУ узнали только после первой атаки, но затем НАБУ быстро стал главной мишенью жителей Каны, ну, НАБУ и евреи, объявили героя Бурга, когда он наконец объявился, потому что никто не видел его следов две недели, именно столько времени ему и нужно было, ровно столько, сказал он, но по крайней мере теперь он знал, что эти чернильнобрюзгивающие писаки и волки, это одно и то же, на что товарищи посмотрели на него, непонимающе, а лицо Босса стало красным как паприка: что, опять это, какого хрена ты не понимаешь?! неужели ты не понимаешь?! и он развел руки, и: нет, ответом было немое молчание, потому что они действительно не знали, о чем он говорит после этих двух недель; «Я думаю, товарищи, — раздраженно сказал Босс, — что это заговор, и речь идет не о каком-то придурке в толстовке с бог знает каким количеством сообщников, которые беспорядочно распыляют краски по этим стенам Баха, а о нападении, и знаете ли вы против кого и против чего?!» Он переводил взгляд с одного на другого, но по их лицам можно было прочитать только то, что они ждут от него ответа. Ответа, однако, не последовало. Хозяин лишь махнул им рукой, допил пиво и, не сказав ни слова, покинул Бург, так сердито хлопнув входной дверью, что эхом разнеслось по всему кварталу. Фрау Хопф села в постели, испуганная, и не могла заснуть около получаса, уверенная, что услышала выстрел, но Хозяин уже был впереди, общая ситуация была ему ясна, и, конечно же, он потерял терпение. Он объяснил Флориану в «Опеле», всё ещё моргая от сонливости, что Хозяин разбудил его чуть позже пяти утра, сказав: поехали, есть работа, но работы нет. Флориану пришлось остаться в машине, когда Хозяин вышел в Айзенахе перед Баххаусом, и он провёл указательным пальцем по стене по обеим сторонам вход, где, несмотря на уборку, граффити «МЫ» все еще можно было различить спустя столько времени, пусть и смутно, а также некоторые детали ВОЛЧЬЕЙ ГОЛОВЫ, Босс что-то пробормотал себе под нос, затем вернулся в машину, и они поехали кататься по городу, и как только Босс увидел первого бездомного, он резко ударил по тормозам, выскочил из «Опеля», схватил мужчину за шиворот, тряс его снова и снова, затем прижал бездомного к стене, где тот спал, и прошипел ему в лицо: «Я убью тебя, ублюдок, если ты не ответишь мне честно, в