важно, он не знал, что это было — он сидел во время субботних репетиций на своем назначенном месте, далеко от оркестра, у шведской стенки в спортзале, скорее всего, Босс выбрал это место для него, потому что не хотел, чтобы он мог откинуться назад, к шведской стенке толком не прислонишься, нет, потому что Босс не хотел, чтобы его внимание ослабевало даже на мгновение за два долгих часа репетиции, или он просто не хотел, чтобы кто-либо, включая Флориана, мог удобно откинуться назад, пока музыканты оркестра играли вовсю, пытаясь заставить Четвертую Бранденбургскую и Анданте слиться воедино, и я знаю, что он ничего в этом не понимает, ничего, кричал Босс в Бурге, если кто-то упоминал ему Флориана, говоря, какого хрена ты таскаешь за собой этого идиота-ребенка, я знаю, что он ничего не понимает, но что, если, что, если! что, если!!! его музыкальный слух несколько улучшается, потому что если он раз в неделю подвергает себя музыке, если он раз в неделю подвергает себя Баху, то должен быть результат, и Хозяин не ошибся, просто все вышло совсем иначе, чем он предсказывал: он почувствовал, что Флориан полностью поглощен этим, Хозяин заметил это сразу, однажды, когда после репетиции они шли домой, лицо Флориана покраснело, а глаза засияли: ну?! ну?!

Босс спросил по дороге домой: «Бах тебя тронул, да?!» «Бах меня тронул», – сказал Флориан, и он с трудом скрывал свою гордость от того, что Бах его тронул, он знал, что Босс этому очень рад, эти два года не прошли даром, эти два года, что он просиживал у шведской стенки в спортзале, ну, но почему, почему Бах тебя тронул?!» – крикнул на него Босс, явно довольный тем, что его усилия не прошли даром, что Флориан был сражён немецким искусством высочайшего класса, так что теперь и национальный гимн будет хорош? Хозяин в своем энтузиазме переусердствовал, но Флориан не мог этого обещать, и правильно делал, потому что, когда в следующий понедельник Хозяин заставил его спеть национальный гимн в «Опеле», после того как он закончил, наступило несколько мгновений мертвой тишины, Хозяин ничего не сказал, только скривил губы, ударил один раз по рулю, дал Флориану обычный шлепок и процедил сквозь зубы: неплохо, сынок, неплохо, ты тоже туда попадешь, вот увидишь, ты туда попадешь, что было для него довольно необычно — это ободрение — которому Флориан не мог найти никакого объяснения, если не считать того, что ввиду его внезапно возродившегося интереса к Баху, Хозяин мог бы рассудить, что их связь стала глубже,

Возможно, он не знал, думал Флориан, что их связь не может быть глубже, чем она уже была, он любил Босса и был очень счастлив, что мог показать это так, что Босс понял бы, что было нелегко, потому что каким-то образом чувства никогда по-настоящему не доходили до Босса, или добирались туда только окольными путями, или одному Богу известно как, и обычно он мог общаться с ним только таким образом, за исключением последних нескольких недель, когда Флориану очень хотелось поговорить с Боссом о некоторых вопросах, касающихся Баха, – понять, например, что именно связывало его, Босса, с Иоганном Себастьяном Бахом, потому что он как-то не мог принять мысль, что Босс тянулся к Баху только потому, что, как постоянно повторял Босс, Бах был немецким характером, выраженным в музыке, нет, в это было трудно поверить, а именно, в энтузиазме Босса по отношению к Баху было что-то, что, казалось, указывало на что-то другое, на что-то, что нельзя было объяснить с помощью понятий немецкости, духа и тому подобного, Все в Боссе было не таким, каким казалось на первый взгляд: Флориан подозревал, что Босс пережил в детстве или юности серьезную личную трагедию, трагедию, о которой он не мог говорить, и Бах был словно бальзамом для этой раны, которая никогда не заживет, которую сам Босс не понимал, так как не осознавал, что несет в себе эту рану; Флориан иногда подумывал об этом упомянуть, но всякий раз оказывалось, что это неподходящий случай, да и времени для обсуждения этих вещей он не находил. Вся осанка Босса, его грубые слова и грубое поведение постоянно предупреждали всех вокруг, что существует граница, которую нельзя переступать, и это было отчасти правдой. К Боссу нельзя было просто так приблизиться, потому что он бы презирал себя, как и любого, кто подпускал к себе других. Человек определяется своими делами, и только делами, в этом заключалось кредо Босса. Ничего другого в нём не должно быть видно, только то, что он делает, его поступки, всё было недвусмысленно и говорило само за себя, нет времени на пустяки. Мы не сплетницы, мы не болтаем о себе, мы не болтаем о других, мы смотрим, что сделал этот человек и что он делает, и всё, это был Босс, и Флориан тоже это знал. так что он был почти совсем один на один с Бахом, а именно, если бы он мог понять истинный источник страсти Босса к Баху, то его собственная связь с Бахом была бы легче разрешена, потому что эта связь не была однозначной, он не понимал, что было

что с ним происходило и как он мог так сильно подпасть под влияние музыки, настолько, что этого единственного еженедельного случая, когда, несмотря на не самые идеальные обстоятельства, он мог послушать что-нибудь из Четвертой Бранденбургской симфонии, уже было недостаточно, потому что он жаждал услышать настоящий концерт Баха, и именно так у него возникла идея поехать в Лейпциг, куда, как оказалось, Босс тоже собирался поехать, Босс никогда не мог достаточно повторить, как сильно он хотел поехать в Лейпциг, только что Босс хотел поехать туда с Симфоническим оркестром Кана, а Флориан хотел поехать туда один, чтобы впервые в жизни услышать Хор Фомы; и немного позже, когда казалось, что фрау Рингер действительно выздоровела, так как она наконец смогла снять повязки, и ему не пришлось навещать ее в библиотеке по болезни, он пошел в Herbstcafé и купил билет онлайн по своей карте Hartz IV на следующий концерт, где должна была исполняться кантата Man singet mit Freuden vom Sieg , он даже сказал Боссу, что не придет в следующую субботу на репетицию; Но Босс не только не заметил, но даже не проявил интереса, когда позже кто-то сказал ему, что Флориана там нет. Тревоги Босса были гораздо больше, прежде всего потому, что через несколько дней после того, как атмосфера относительно нападения волка несколько успокоилась, его озадачила мысль о возможной связи между этим гнилым маленьким распылителем и нападением волка — это была внезапная, неожиданная идея, она пришла и ушла, но затем она пришла ему в голову снова, затем еще раз, и эта мысль уже не давала ему покоя, и поэтому он решил, что докопается до сути. Босс зашел сказать Фрицу в Бург, что его не будет завтра, в четверг; Фриц должен пойти и провести встречу без него, только не забудьте прочитать следующий раздел из книги Вальдемара Глазера « Ein Trupp SA: Ein Stück». Zeitgeschichte , Фриц обещал это сделать, и в любом случае они бы прочитали этот раздел вслух, потому что они любили Глазера, и — как они говорили между собой — гораздо больше, чем Баха, особенно его простой стиль письма, они всегда понимали Глазера сразу, чего не скажешь о Бахе, и не просто не сразу — точно так же, как Флориан ехал в Лейпциг, потому что понял, что не может достичь Иоганна Себастьяна своим интеллектом — хотя он не собирался туда ехать сейчас, чтобы это изменить, потому что не верил, что сможет по-настоящему дотянуться до Баха своим умом, он хотел только услышать, как Бах звучит, когда человек идет в

оригинальное место и услышал свою музыку вживую — и вот что произошло: Флориан выбрал себе место сзади, и так как у него не было никакого опыта того, как обстоят дела в церкви, когда раздались первые голоса, когда зазвучали валторны, трубы и тромбоны, когда публика затихла, он немного откинулся назад на скамье, он просунул ноги в проем в самом низу ряда скамей перед собой, он сложил руки на коленях и закрыл глаза, потому что он был так счастлив, что он здесь, что он может быть здесь, в церкви Святого Фомы, и слышать, как Бах звучит в реальность , и поэтому только через некоторое время он заметил, что кто-то легонько толкает его в бок и показывает, что нельзя просовывать ноги в щель между скамьями впереди, потому что это неприлично, Флориан быстро отдернул ноги назад, поджал их под себя и покраснел, он никогда не был в церкви, никто никогда его туда не водил, даже из Института, очевидно, Хозяин никогда этого не делал, Флориан понятия не имел, как здесь следует себя вести, так что после такого толчка он смог лишь сосредоточиться на том, чтобы сидеть прямо, правильно поджав ноги под тело, и ждал следующего толчка: а именно, он слышал музыку, льющуюся сверху, пение хора, но с напряженным телом он мог только ждать, когда эта тыкающая рука снова обратит его внимание на что-то неподобающее, что ему нельзя делать, или, наоборот, что ему следовало бы делать в тот или иной момент, и хотя никто больше его не подтолкнул, он не мог обратить внимание к музыке, так что когда она закончилась, и он вышел из церкви вместе с толпой, хлынувшей из дверей, он почувствовал такую усталость во всем теле, как никогда раньше, все конечности болели, каждая мышца ныла, он думал, что голова вот-вот отвалится, там, перед красивым церковным порталом на площади, поэтому он вышел из Фомаскирхе, желая поскорее забежать в маленький переулок, чтобы побыть одному и сесть где-нибудь, где его никто не будет толкать, но район был полон кафе, Макдоналдсов, ресторанов, пабов, памятников и музеев, посвященных именно Иоганну Себастьяну, он не мог найти нигде убежища, поэтому он прошел весь путь до парка рядом с Шиллерштрассе, где он наконец мог сесть на скамейку, и он мог подумать о том, что случилось с ним в Фомаскирхе, это не для него, подумал он, находиться в непосредственной близости от Иоганна Себастьяна Баха было не для него, он никогда больше не сможет приблизиться к нему так близко, потому что это был бы конец, все было больно,

он был совершенно измучен, даже легкие у него болели, потому что порой он не решался даже вздохнуть в Фомаскирхе, или в те моменты, когда он осмеливался делать лишь самые краткие вдохи, особенно когда хор торжествующе парил в огромном пространстве Фомаскирхе, он украдкой поглядывал в сторону и видел счастливую преданность на лицах людей, и ему было ясно, что Иоганн Себастьян Бах — именно тот гений, который не принадлежал всем или, по крайней мере, не находился в такой непосредственной близости, и поэтому он вернулся в Кану с поздним поездом, решив никогда больше не приближаться к Баху так близко; было бы прекрасно продолжать слушать кантаты или «Страсти» тихо в кафе Herbstcafé, он сказал то же самое на следующее утро, когда депутат позвонил в свой звонок, потому что лифт в тот день как раз работал, каким-то образом он снова заработал сам по себе, так что депутат воспользовался этой возможностью, чтобы навестить его, а это также означало, что ему пришлось посидеть с ним на кухне, одним словом, он сказал депутату, что ездил в Лейпциг и слушал концерт Баха, и хотя это было чудесно, почти непостижимо, все это его совершенно измотало, и он больше никогда не поедет в Лейпциг, почему вы сначала не спросили меня? Депутат осведомился, внезапно насторожившись, я мог бы сразу сказать вам, что нет смысла ехать в Лейпциг, я вижу, вы умеете передвигаться, мотаясь туда-сюда, я вижу, но если бы вы меня спросили, я бы отговорил вас, и вы бы избавили себя от хлопот, потому что в наши дни там толпы, шум и вонь настолько невыносимы, что маленькие люди, такие как мы из Каны, не могут этого выносить, пусть дышат этой вонью, сказал Депутат, пусть каждый дышит своей собственной вонью, и, найдя свои слова очень мудрыми, он несколько раз кивнул в ответ на свои слова и пристально посмотрел в светло-голубые глаза Флориана; У депутата была привычка, когда он произносил что-то, что считал важным, слегка наклоняться вперёд, почти прямо в лицо собеседнику, только теперь ему не нужно было слишком сильно наклоняться вперёд, потому что кухонный стол был таким маленьким, что если двое сидели рядом, то, по сути, не оставалось другого способа сесть, кроме как наклониться друг к другу лицом, но Флориан понял депутата и согласился с ним, он тоже кивнул пару раз, затем спросил, не хочет ли он чашечку чая, ты всегда меня об этом спрашиваешь, Флориан, депутат покачал головой, хотя ты знаешь, что я пью только пиво, у тебя есть пиво? Ну, ты всегда меня об этом спрашиваешь, Флориан засмеялся, хотя ты прекрасно знаешь, что я

нет пива дома, ну и ладно, депутат сделал смиренный жест, как человек, у которого испорчен день, пойдем в ИКС

паб, что скажешь? ну, прямо сейчас, ответил Флориан, я бы лучше не пошел, мне еще рано, я еще немного полежу, если ты не против, потому что, как я уже сказал, я вернулся домой в полночь, так что давай выкурим сигарету, депутат тянул время, не обращая внимания на то, что Флориан никогда не курил, потому что ему на самом деле не хотелось идти в паб IKS одному, что, конечно же, означало, что он не хотел оставаться один: я слишком много бываю один, и здесь в его голосе послышались нотки жалобы, и именно я, который никогда не выносил быть один, с уходом Кристины я не мог найти свое место, ты знаешь, Флориан, что значит скучать по кому-то? ах, как ты можешь знать — неважно, ты, очевидно, понимаешь, что я скучаю по Кристине; Честное слово, когда она была жива, я просто не выносил ее бесконечных придирок, потому что она меня, Флориан, эта женщина, ты даже не представляешь, как она меня придирал, иногда я готов был выбросить ее в окно, но, с одной стороны, мы живем на первом этаже, с другой стороны, ну, ты знаешь, как это бывает, теперь я уже скучаю по ней — и он бы продолжил, но Флориан постепенно и вежливо выпроводил его из квартиры, потом он снова лег, тотчас же уснул, вчерашняя поездка его измотала, в Лейпциг и обратно за один день, потом то, что случилось в церкви Святого Фомы, ему пришлось отсыпаться, и он проспал почти до двух часов дня, потом он оделся и сел за кухонный стол, достал лист бумаги формата А4 и, несмотря на свое прежнее решение, попытался написать еще одно письмо: прошло уже почти два года с моего первого письма к тебе, и вот уже почти год, как герр Кёлер исчез из-за меня, и на этот раз Флориан не ломал голову над каждым словом, он просто записывал всё, что приходило ему в голову: он прекрасно знал, что канцлер обожал Вагнера, но, что ж, музыка есть музыка, и он считал несомненным, что — Вагнер или нет — Бах в Берлине пользовался таким же уважением, как и Флориан здесь, в Кане, и именно поэтому он теперь обращался к канцлеру с рекомендацией, о которой не упоминал в своих предыдущих письмах, поскольку это осознание ещё не пришло, ибо лишь недавно он открыл для себя ту красоту в музыке Иоганна Себастьяна Баха, которая заставляла человека резонировать изнутри, и здесь он остановился, потому что ему довольно понравилась фраза «резонировать изнутри», он быстро схватил трёхцветную ручку, нажал на красный стержень и