звук, я видел такие вещи, сказал он, но что странно, добавил охотник тише, так это то, что его товарищ не появился, и мало того, не появились и другие товарищи из стаи, волк, в подавляющем большинстве случаев

— если только это не молодой волк, который собирается покинуть стаю — не нападает в одиночку, только с другими членами стаи, или, как можно было бы сказать, они нападают ордой, и это снова распространяется как лесной пожар: они нападают ордой, и теперь даже те люди в Кане, которые раньше сомневались в правдивости нападения волков, были напуганы; Торстен не был одним из них, так как он сразу поверил тому, что Рингер сказал ему хриплым, слабым голосом по телефону; в ту ночь он не мог заснуть, постоянно вскакивая, он сел в постели, и его жена, неподвижно лежавшая к нему спиной, вдруг сказала: ты тоже не можешь спать, а? ну, нет, проворчал Торстен, вышел выпить стакан воды и решил больше не ложиться, зачем беспокоиться, пока из головы не исчезнет образ того монстра, разрывающего плоть на спине Рингера, пока голос Рингера не затихнет в его ушах, немедленно позвав на помощь... мы на нашем обычном месте в Лейхтенбурге... ну, вы знаете... помогите... потому что волк... Сибилла истекает кровью... чем Рингер позже не слишком гордился, но потом он не смог заставить себя думать, когда отрывал животное от горла Сибиллы, он схватил волка и сломал ему одну из ног, затем, когда он немного отдышался, он смутно увидел животное, скулящее, отползающее в сторону, он нажал что-то на своем телефоне, и последний номер, по которому он звонил, был номером Торстена, потому что Торстен был там со своей машиной в прошлую пятницу в ремонтной мастерской Рингера, у него не было идей получше, точнее, это была не идея, только инстинкт, и этот инстинкт подсказал ему, что он должен позвонить первому, кому сможет, одним нажатием кнопки, и это был Торстен, потому что он звонил ему вчера, и он пришел, и этот проклятый Босс пришел и спас наши жизни, наши жизни, сказал он очень слабо, наклонившись к уху фрау Рингер, когда ее перевели из реанимации в обычную палату, и ему пришлось бороться, чтобы увидеть ее, Босс спас нас, но, похоже, фрау Рингер не поняла, потому что она все еще не пришла в себя, она была в сознании, но не знала, где она и почему, только на третий день, когда Флориан приехал в Йену и навестил их в больнице, их обоих поместили в двухместную палату рядом друг с другом, и позже, когда все это стало лишь плохим воспоминанием, фрау Рингер сказала своему мужу: знаешь, как

Я увидел тебя в больничной палате и понял, что мы лежим рядом и что мы живы, я был бы счастлив умереть тогда и там, потому что только с тобой — и она начала плакать, они обнялись, Рингер нежно прижал ее к своему телу, потому что он чувствовал то же самое к своей жене, он не мог представить себе жизни без нее, и он решил тогда, в тот день, когда они стояли там на кухне, обнявшись, около минуты, что они уйдут вместе, если до этого дойдет, и эти слова позже стали заголовком — в Ostthüringer Zeitung — статьи, рассказывающей историю их выживания, эти слова они, к сожалению, передали журналисту, и, конечно, ему понравился этот заголовок, но что они могли сделать, статья уже была напечатана, МЫ

УЙДЕМ ВМЕСТЕ, а подзаголовок гласил: «Совместное решение». о паре средних лет, пережившей ужасное нападение , и так далее, Рингер стыдился всего этого, был в ярости от того, что он так себя выдал, он никогда не думал, что сможет открыто публиковать такие интимные вещи, да еще и в газете, о, черт с этим, фрау Рингер отмахнулась от всего этого, мы уже за пределами этого, и теперь нам просто нужно все это забыть, и Флориан очень хорошо понимал, о чем думала фрау Рингер, рассказывая ему в библиотеке, через что они прошли и как — пока она была в больнице, она не могла говорить, мало того, ей не разрешали говорить почти три недели, укус волка серьезно повредил не только одну из ее шейных артерий, но и, в какой-то степени, голосовые связки, так что ее голос тоже изменился, по крайней мере, таким было впечатление Флориана, когда фрау Рингер полностью выздоровела и вернулась к нормальной жизни — я был весь в крови, Марк сильно давил на вену одной рукой, и с другой стороны, он защищал меня, по крайней мере, так он сказал, потому что я ничего не помню, должно быть, я был в шоке, потому что потерял довольно много крови, можете себе представить, что должен был пережить этот бедный Марк, пока ваш Босс не добрался туда, и он застрелил этого... этого... но она не продолжила, и позже также, независимо от того, кому она рассказывала эту историю, в этот момент она всегда должна была остановиться, она была неспособна назвать, кого или что именно Босс застрелил, спасая им жизни, так как она также принимала общую историю, которая однозначно превращала Босса в героя, Флориан был очень горд тем, что и другие смогли наконец осознать истинную природу его благодетеля, героя, он объявил всем за буфетом Илоны, и

Лица всех стали серьезными, и вспоминались старые истории о том, как это случилось и то, а тем временем героический поступок Босса сиял все более ярким светом, и с этого момента жители Каны всегда дважды проверяли, повернули ли они ключ в замке перед сном, и те, у кого на окнах были ставни, с радостью закрывали их и запирали на засовы, потому что с этого момента никто в Кане не доверял ни НАБУ, ни полиции, если бы это зависело от них, волк съел бы Рингеров на обед, таково было общее мнение, которое только усугубилось известием о новом виде пандемии, распространяющейся в так называемом большом мире, но Боссу и на это было наплевать, как он выразился, потому что он прорычал: какого хрена нам беспокоиться о том, что происходит в большом мире, когда нам приходится заботиться о том, что разрушает нас изнутри, так что он не чувствовал никакого удовлетворения — вместо этого это раздражало его — когда он услышал о своей растущей репутации или когда люди захотели похлопать его по спине по Нетто, оставьте меня в покое, до сих пор я был плохим парнем, теперь я хороший парень, они могут катиться к черту, — прорычал Босс подразделению, и особенно потому, добавил он: Я пошёл туда из-за волка, а не из-за Рингеров, мне плевать на Рингеров, не в моих привычках ходить и спасать евреев, и они все выпили за это, звеня пивными бутылками, цена на Кёстритцер никогда не снижалась, поэтому они остались с Ур-Заальфельдером, и это действительно было большим изменением, потому что, как только вы сделали глоток, вкус солода был там, но это было не то же самое, что с Кёстритцером, у которого был более глубокий, более серьёзный, более дисциплинированный вкус, отметил Юрген, который считал, когда они обсуждали повышение цены, что им следует оставаться на Кёстритцере, хотя бы для историческим причинам, хотя Босс был единственным, кто с ним согласился, потому что они все были на мели, на мели, сказал Андреас, и он поморщился, потому что даже эти несколько центов имели для них значение, сказал он Юргену, сорок девять центов есть сорок девять центов, с этим ничего не поделаешь, и Юрген, и Босс согласились, и были доставлены большие ящики, каждый из которых содержал двадцать бутылок «Ур-Заальфельдера», в конце концов они привыкли к переменам, единственная проблема заключалась в том, что этот «Ур-Заальфельдер» был намного крепче старого «Кёстрицера», поэтому они пьянели гораздо сильнее и гораздо быстрее, по субботам примерно после десяти или одиннадцати вечера они не могли толком поговорить друг с другом, и это было довольно раздражающим для Босса, потому что часто именно в это время у него была важная информация, которую нужно было сообщить, и это

Ему было тяжело, потому что он не знал, что делать с этими пьяницами, и он чувствовал некоторое отвращение, когда их начинало тошнить, и, кроме того, не раз случалось, что какой-нибудь товарищ, которого тошнило, не успевал выйти из комнаты Юргена. В комнате Юргена проходили собрания солидарности, потому что так они их называли.

«сеансы солидарности», а именно они всегда должны были находиться в постоянной готовности, объяснил Босс, особенно сейчас, когда — как все считали — они наконец-то приближались к распылителю, и они придерживались этого режима и позже, не было необходимости объяснять снова и снова, все в Бурге знали счёт, поскольку он повторялся столько раз, но Босс просто продолжал повторять им одно и то же снова и снова, они бормотали друг другу, всем это уже надоело, потому что им не нужно было слышать одно и то же снова и снова, они сами знали, что подразумевается под Родиной, что подразумевается под Готовностью и почему, и всё же Босс не считал эти повторения излишними, потому что, в конце концов, он не слишком верил своим товарищам, или, по крайней мере, не знал, насколько он может рассчитывать на них в критической ситуации. С Карин всё в порядке, с Фрицем тоже всё в порядке, но что касается Юргена, Андреаса, Герхарда и остальных, нуууу, я не знаю, иногда он делился своими переживаниями с Флорианом в «Опеле», а сам Флориан не мог сделать никаких различий между членами отряда, потому что он

это было источником глубокого утешения

они все были одинаковы — он боялся их всех, иногда он больше боялся Карин, иногда он больше боялся Юргена, и ему не с кем было об этом поговорить, потому что он не мог рассказать единственному человеку, которому мог бы рассказать, потому что он точно знал, как она отреагирует: не связывайся с ними, Флориан, таков будет ее ответ, брось их немедленно, даже не думай быть с ними, вот увидишь...

Фрау Рингер пригрозила бы ему, как она когда-то действительно пригрозила ему, — из-за этого будут неприятности, сказала она и очень серьезно посмотрела ему в глаза, потому что и так достаточно того, что люди видели тебя с ними, только это было не так-то просто, фрау Рингер не понимала, поэтому он даже не заговаривал об этом, только когда это как-то всплыло в

разговор, Флориан приходил в библиотеку довольно поздно, обычно около пяти вечера или в четверть шестого, он рассказывал ей, где он был в тот день с Боссом и чем они занимались, что сказал заместитель или фрау Илона, или как ему пришлось починить свой ноутбук, потому что иногда операционная система просто не хотела работать, он говорил о том о сем, и, конечно, очень редко о герре Кёлере, например, ему приснилось прошлой ночью, что герр Кёлер снова позвонил в свой звонок в Хоххаусе, и Флориан выглянул в окно, и это был герр Кёлер, он стоял там внизу, совсем в натуральную величину, и он даже весело помахал ему рукой, привет, Флориан, вот я, я всё ещё здесь, и как горько было Флориану, когда он проснулся, он мчался вниз по лестнице через две ступеньки за раз, почти не одевшись, он мчался вниз по лестнице в одной пижаме и открывал входную дверь, но герр Кёлер не было, и он не махал ему рукой, не говорил: «Привет, Флориан, вот я, я всё ещё здесь», и в такие моменты как могла фрау Рингер утешить Флориана, если не сказать: «Послушай, Флориан, я правда не думаю, что кто-то может исчезнуть бесследно, этого не бывает, я в это не верю», и, увидев, как Флориан повесил голову, добавила: «И вот почему я не верю в такие вещи, потому что ничто не существует без объяснения», и она даже не подозревала, как сильно задела Флориана за живое, сказав это, потому что он и так знал, что есть вещи, которым нет объяснения, более того, на самые глубокие, самые важные, самые фундаментальные вопросы нет ответов и никогда не будет. Флориан прощался после такого разговора в библиотеке и с грустью плелся домой, он очень скучал по герру Кёлеру, и он уже не думал о том, как он, Флориан, будет нести ответственность, когда всё это закончится, а только о том, что он очень скучает по нему». очень, он скучал по нему каждый четверг, как хорошо было раньше, думал он, когда он вставал с постели, думая, что сегодня четверг, и сегодня вечером в шесть часов они с герром Кёлером снова будут вместе, и он задавал вопросы, а герр Кёлер, в своей спокойной, уравновешенной манере, отвечал, и объяснял всё, что Флориану нужно было понять, и Флориан мог пойти на кухню и заварить герру Кёлеру чашку липового чая, герр Кёлер был сладкоежкой, так что Флориану всегда приходилось размешивать в кружке изрядное количество мёда, но всё же он всегда спрашивал, крича из кухни: сколько ложек? на что герр Кёлер иногда отвечал: только две сегодня, Флориан, только две, потому что ему нужно было быть

осторожно, я должен быть осторожен, объяснил герр Кёлер, я должен следить за потреблением сахара, иногда он говорил две ложки, иногда он говорил три, иногда он хотел даже четыре ложки, и вот почему Флориану всегда приходилось спрашивать, когда он заваривал чай, и он спрашивал: «сколько ложек?» теперь, когда он вернулся домой и сидел за кухонным столом, он думал, как было бы хорошо иметь возможность спросить, и Флориан больше не интересовался этими чистыми листами бумаги формата А4, на которых он писал свои письма, когда его тяготила мысль о герре Кёлере, никакого интереса, потому что в такие моменты его переписка с канцлером казалась не такой уж важной, и только на следующий день, если ему везло, он просыпался, и внизу стоял не герр Кёлер, а Ангела Меркель, с её собственными изысканными жестами, иногда он видел её в синем пиджаке, иногда в жёлтом, иногда в оранжево-красном, но она всегда носила брюки, и это было лучше, это было гораздо лучше, чем когда появлялся герр Кёлер, потому что это всегда трогало его сердце напрямую, но если это был канцлер, то... ну, она... тоже трогала его сердце, но издалека, не напрямую, она трогала его трезвый ум, его мозг, ту часть его мозгу было поручено выступить в защиту вселенной, хотя Флориан уже давно ничего ей не посылал; Однажды фрау Хопф попросила его отправить ей несколько открыток, и Джессика сказала: «Тебя, Флориан, мы больше здесь почти не видим», и вот как это было, он почти больше не ходил на почту, то есть он вообще туда не ходил, месяцами он там не заходил, потому что в последнее время понятия не имел, что писать, точнее, он не знал, как писать, что не так давно он открыл для себя музыку Иоганна Себастьяна Баха и почувствовал, что в этом открытии содержатся инструкции на случай катастрофы, но он только чувствовал это, он не знал точного содержания этих инструкций, каждую субботу он присутствовал на репетициях местного оркестра, Симфонического оркестра Кана, что давало ему возможность что-то воспринять в этой музыке, хотя точнее было бы написать, что он что-то почувствовал в этой музыке — как он выразился Ангеле Меркель, — и в этом была разница, именно в этом, разница между прозрением и интуицией, только он не знал, собирается ли он вообще это записывать, сможет ли канцлер понять, о чем он думал здесь, в Кане, а именно, что он наткнулся на что-то важное, но даже если бы он наткнулся на что-то