и Флориан не знал, что на это ответить, потому что Джессика не славилась своей сведущностью в вопросах, выходящих за рамки повседневной жизни на почте; Джессика и ее муж, после того как они переехали с Бахштрассе, всегда считали, что все единообразно и прозрачно, более того, муж Джессики, герр Фолькенант, в такие моменты даже переигрывал Джессику, говорил: не нужно всей этой ерунды, все так просто, как удар в лицо, и все, хотя взгляд Флориана на эти вещи был совершенно иным, как и в этом случае, когда герр Фолькенант крикнул из помещения для хранения посылок за спиной Джессики: она не собирается его читать, и если ты хочешь отправить это письмо за восемьдесят центов, Флориан, то можешь просто взять свои восемьдесят центов и выбросить их в окно, понимаешь? и он снова сказал: это так же просто, как удар в лицо, и поскольку этот «удар в лицо» напомнил Флориану о том, что его явно ждет, когда он вернется к Боссу, он подтолкнул Джессику и отсчитал восемьдесят центов на прилавке, не

отвечая кому-либо из них, они не форсировали события, а просто смотрели друг на друга, очевидно, им было всё равно, Джессика пожала плечами и, скривившись, с силой проштамповала конверт, в то время как выражение её лица говорило, что, с её точки зрения, Флориан может швырять свои монеты в окно; и Хозяин тоже ничего не сказал, он просто ударил его один раз, он не упрекнул его ни тем, ни этим, просто ударил его, как обычно, Флориан втянул шею и не дал никаких объяснений, как человек, который знал, что всё это бессмысленно, было 12:47

и он опоздал на семнадцать минут, так что же ему сказать, что у кабинета доктора Катрин было много народу? в этом не было смысла, Босс и так понимал, что Флориан не ходил ни в какую стоматологическую клинику, но он не смирился с тем, что Флориан будет это скрывать: у тебя не может быть от меня секретов! он кричал на него в машине, когда они свернули на перекрестке на B88 по дороге в Бибру, но Флориан держался, не отвечал, только пристально смотрел перед собой, и на данный момент этого было достаточно, потому что Босс ничего ему не сказал, пока они не доехали до Бад-Берки, но там он только сказал: «Пошевеливайся уже» и «убери этот чертов Керхер»; После обработки тротуара химикатами они всё ещё молча скребли там, где «какой-то несчастный идиот» пролил краску, которую было трудно отмыть. Их так называли, потому что их знали по всей Восточной Тюрингии. Цены у Босса были хорошие, работу он всегда выполнял тщательно, аккуратно, к всеобщему удовлетворению. Ему было всё равно, что было пролито или какие граффити нужно удалить. Спектр их услуг был широк, они занимались всем: чисткой, защитой, пескоструйной обработкой, царапинами на стекле, даже удалением жевательной резинки. Почти всё укладывалось в спектр , как его называл Босс, и спектр должен был быть широким, чтобы вместить почти всё. Понимаешь, Флориан, не только граффити, но и всё, потому что так мы зарабатываем на жизнь. Понимаешь, конечно, ты не понимаешь, такой гигант, но он никогда ничего не понимает, потому что так его называл Босс, когда был в хорошем настроении.

— это случалось редко, но иногда Босс был в хорошем настроении — тогда он выходил с этим гигантом, говоря, ну, такой охренительно огромный гигант из чистых мышц, но он ничего не понимает, потому что для него существует только вселенная, конечно, вселенная, тогда Босс бил по рулю и поглядывал на него — и теперь, с гораздо меньшей праздничностью, он почти выплюнул слова: Флориан должен покинуть вселенную

чтобы евреи разобрались, сказал Босс, и уделили больше внимания практическим вещам, как, например, каждую отдельную строку национального гимна, знал ли он весь национальный гимн, потому что он должен его знать, и немец всегда должен начинать с начала, понял ли он?! а не с третьей строфы, какая банда либеральных преступников навязывает нам эту чушь, говоря нам, что мы не можем петь наш собственный национальный гимн от начала до конца, что никто не может отнять его у нас, эти ублюдки, потому что для нас это начало всего: к тому времени Босс орал во все легкие; В пылу своего возбуждения, думая обо всем национальном гимне, он изо всех сил нажимал на газ, почти стоя на педали, когда подчеркивал то или иное слово, заставляя мотор Опеля реветь, и теперь он начинал кричать еще громче, чтобы его было слышно сквозь шум мотора, он орал: пой, Флориан, пой — эти проклятые ублюдки —

пойте, пусть звучит эта замечательная первая строфа, затем вторая, никто здесь не скажет нам, какой НАШ ГИМН, и Флориану пришлось немедленно начать петь:

Германия, Германия сверх всех,

Über alles in der Welt,

Wenn es stets zu Schutz und Trutze

Brüderlich zusammenhält …

мотор ревел, они ехали со скоростью 135 или 140 километров в час, это был максимум, на который Босс отваживался идти на «Опеле», когда они мчались на следующее дело и следующее за ним, и Флориан не мог не присоединиться, потому что всякий раз, когда они ехали куда-нибудь на «Опеле», Босс заставлял его петь — «У тебя такой чертовски безвкусный голос, Флориан, ты что, еврей что ли?» — громогласно орал на него Босс по каждому поводу, а потом орал: «Ну и хрен с ним, в Земперопере ты в ближайшее время точно не будешь выступать, это уж точно», — и немного убрал ногу с газа, как бы выражая свое презрение к Флориану и всем остальным, кто так фальшиво поет; у немца ясный, прекрасный музыкальный слух, твердил он, так что Флориану пришлось отказаться от своих субботних утренних прогулок с фрау Рингер; Вместо этого ему пришлось стирать комбинезон в пятницу, чтобы он мог более-менее высохнуть на улице.

радиатор к следующему дню, и каждое субботнее утро в одиннадцать часов ему приходилось присутствовать на репетициях, чтобы тренировать свой музыкальный слух, но музыкальный слух не улучшался, голос оставался безвкусным во время многократного пения национального гимна в «Опеле», который Босс купил подержанным, машине было четыре с половиной года, и, конечно, ее нужно было ремонтировать, та или иная деталь постоянно ломалась, так и бывает со старыми машинами, пробормотал Босс, и он не ругал машину, а наоборот, хвалил ее, потому что она, по крайней мере, немецкая, объяснил он раздраженно, а «Опель» всегда будет «Опелем», не так ли? просто время от времени приходится с ним возиться, потому что эти янки все испортили, они действительно испортили этот шедевр, так что Босс все время с ним возился, он был рад это делать, и исключительно в одиночку, а это значит, что когда он этим занимался, Флориану не нужно было быть у Босса, ему даже не разрешалось ступать на двор Босса, что он и так никогда не любил делать из-за собаки, иногда, правда, Босс обсуждал то или иное с соседом, Вагнером, но только с ним, и они просто болтали, и только ему, Боссу, разрешалось прикасаться к Опелю, вы вообще знаете, кто такой был Адам Опель? Босс иногда обращался к Флориану в машине, и Флориан уже отвечал, что он отец Вильгельма и Карла, на что — словно в шутку, которую они оба любили повторять — Босс поправлял его: Вильгельм фон Опель и Карл фон Опель, сказал он, только Флориану не очень-то хотелось это повторять, потому что ему это было не так уж смешно и интересно, по правде говоря, ему было немного скучно, все это тебе скучно, да? Босс почувствовал, заставляя его снова ответить на вопрос, о, конечно, нет, Флориан неубедительно покачал головой, но конечно, тебе все это скучно, я вижу! Босс орал, перекрикивая мотор, какое-то время они ехали молча, затем Флориан получал подзатыльник, как в шутку называл это Босс, просто так, неожиданно, один подзатыльник, и всё, и обсуждение было прекращено: Флориан воспринимал то, что Босс заканчивал обсуждение той или иной темы подзатыльником, как совершенно естественно, и, как человек, принявший свою судьбу, он просто вытягивал шею в такие моменты, потому что Босс был его судьбой, и это нельзя было изменить, он принимал её и ждал ответа на своё письмо из Берлина, но затем, когда ответ явно задерживался, он начинал появляться на почте, когда мог туда попасть в часы работы, так как герр Фолькенант закрывался в шесть вечера; иногда, возвращаясь на «Опеле», они возвращались поздно, и тогда Флориан бежал в Альтштадт, чтобы не

не помогло, потому что почта не работала, и он не мог навести справки, но иногда ему удавалось добраться туда вовремя; Флориан всегда спрашивал и почтальона, потому что знал, что тот будет каждый вечер пить в пабе IKS до самого закрытия; он спрашивал, но ничего, и Джессика, и почтальон только качали головами, хотя, если уж на то пошло, почтальон теперь качал головой, даже не будучи спрошенным, непрерывно и в основном около закрытия — нет, ничего, и Босс тоже через некоторое время начал спрашивать: какого хрена ты все время ходишь к Джессике на почту, скажи мне уже повежливее — что Флориан должен был на это сказать — она тебе нравится, а? ну, это очень мило, нападать на замужнюю женщину, я сейчас обмочусь, Босс ухмыльнулся и хлопнул себя по колену, и это было только начало, потому что затем он начал смеяться по-своему: его рот был открыт, но не было ни звука, он просто покачал головой с этим открытым, открытым ртом, затем он наклонился к другому лицу, и он думал, что это было уморительно; Босс всегда смеялся так, как смеялся сейчас, затем он шлепнул Флориана по спине один раз, потом еще раз, что Флориан должен был воспринять как своего рода узнавание, хотя Флориан ничего подобного не почувствовал, он только весь покраснел, его улыбка была натянутой, как будто он признавал то, в чем Босс его подозревает, в конце концов он все же улизнул, чтобы скрыться с глаз Босса, потому что, пока они были вместе, ему приходилось быть ужасно настороже, он никогда не мог знать, что Босс собирается придумать, хотя подозрение Босса в его связи с Джессикой было на самом деле лучшим исходом, потому что все стало намного сложнее, когда Босс сообщил ему, что родина нуждается в каждом, и поэтому ему, Флориану, давно пора было перестать откладывать дела в долгий ящик — пора ему встать в очередь и попросить, чтобы его взяли в отряд, потому что так Босс называл своих друзей, отряд, и...

хотя было не совсем ясно, что это значит — Флориан знал, что у него нет никакого желания быть их частью, он их боялся, вся Кана знала о них: нацисты, повторяли люди пониженным голосом, что делало всё более воинственно выраженное желание Босса ещё более угрожающим, потому что если Флориан запишется в отряд, то ему придётся бороться, день за днём, не только рядом с Боссом (с полной преданностью), но и среди этих нацистов (конечно, без какой-либо преданности), поскольку он мог быть уверен — он знал их достаточно хорошо — что они не оставят его в покое, на него будут оказывать давление, чтобы он сделал татуировку, и он боялся этой татуировки больше, чем стоматологической клиники, он

не хотел делать татуировку, никакого Железного креста, никакого красноречивого немецкого федерального орла, которого так горячо рекомендовал Босс, у Флориана мурашки по коже бежали по руке от одной мысли об игле и татуировочной машинке с ее пугающим жужжащим звуком, который он сам слышал порой, сопровождая Босса после репетиций в студию Арчи, когда другой новичок или старый участник ложился под машинку, а остальные ждали снаружи, ему хотелось бежать прочь, бесчувственный, в противоположном направлении от того места, где работали эта игла и эта татуировочная машинка...

нет, нет, и поскольку он чувствовал себя в силах, он даже решительно произнес это вслух, нет, он никогда не собирается делать себе татуировку, это не в его стиле, добавил он тихо, на что, конечно, лицо Босса побагровело от ярости: что, ты не с нами?! Ты же с нами!!

Где бы ни было мое место, там должно быть и твое место, потому что сколько раз мне нужно говорить тебе, что ты на моей ответственности, сколько раз мне нужно повторять в твои глухие уши: подумай хорошенько и реши, либо Железный крест, либо красноречивый немецкий федеральный орел, потому что на следующей неделе ты идешь со мной и ляжешь под руку Арчи, черт возьми, даже если ты выйдешь оттуда с криками; но слава богу, Флориану пока удалось выпутаться, и он ещё не ложился под руку Арчи, хотя ему всё ещё регулярно приходилось любоваться грудью Босса, сделанной из чистых мышц, на которой цвёл Железный крест, потому что я это заслужил, сказал Босс, и вы тоже должны это заслужить, и он ничего не сказал, он снова спустил рубашку и в качестве объяснения только сказал остальным: у Флориана ещё нет татуировки, он как ребёнок, который писает в постель, единственная проблема в том, что он такой, но я вам говорю, такой сильный, что даже мы впятером не смогли бы удержать его под иглой, понимаете, даже не впятером, он силён как бык, ребята, вот какой он, однажды из-за дорожных работ мы съехали с B88, было грязно, и мы не могли вытащить правую сторону машины из грязи, и вот этот Флориан вышел и поднял весь Opel из канавы со мной внутри, понятно? со мной внутри, и он поднял машину обратно на дорогу, так что вам всем придется уговаривать Флориана, что он хочет эту татуировку, на что остальные не сказали ни слова, они только посмотрели на Босса, который был не слишком доволен этим безмолвным взглядом, он быстро заказал пиво, раздал его отряду, и сказал: за Четвертый Рейх, и они чокнулись по старинке, прямо как настоящие немцы когда-то,

это означало, что когда они чокнулись бокалами, несколько капель пива пролилось в бокал другого или ему на руку; обсуждение этого вопроса было отложено на время, и Флориан мог надеяться на небольшую передышку: о татуировке обычно не говорили по будням, но ближе к концу недели, чаще всего по пятницам, когда Босс явно был занят предстоящими встречами на выходных, если не было проблем с «Опелем», потому что с «Опелем» всегда были проблемы, либо карданный вал, либо водяной насос, либо радиатор, всегда то или это, какой-то индикатор всегда мигал, а это означало, что по субботам сначала нужно было заняться ремонтом, они ехали за запчастями либо к Адельмейеру, либо к Эккардту, но ни в коем случае не к Опитцу, потому что их носы были заткнуты за воздух, эти люди из «Рено», они ни черта не смыслили в «Опелях», — инструктировал Флориана Босс, и поэтому они ехали к Адельмейеру или к Эккардту; после чего Флориану не разрешалось ступать ногой во двор, Босс входил, и Флориан быстро закрывал за собой ворота, так как собака лаяла, дергая за цепь, и Флориан только говорил: ну что ж, я пойду, и уходил, если шел дождь, то он шел в Herbstcafé или к фрау Ринг в ее библиотеке, а если дождя не было, то он отправлялся на свое любимое место на берегу Заале, где под двумя каштанами перед спортивными площадками, расположенными почти прямо на берегу реки, возле небольшого мостика, стояли две скамейки; Флориану очень нравилось это место, и если Босс возился с машиной и не было дождя, то перед ним тянулись часы, часы, в течение которых он мог сидеть здесь в одиночестве на той скамейке, которая была короче, и продолжать обдумывать то, что он услышал от герра Кёлера, чтобы переварить здесь, на скамейке, события, пока он праздно сидит; Гандбольное поле было сравнительно далеко, крики оттуда были едва слышны, и он думал о том, что ему делать, что могло случиться в Берлине, потому что ответа не было; вчера он ходил спросить герра Фолькенанта, а также спросил почтальона, но они оба только покачали головами, хотя и не с сарказмом, как вначале, а скорее с сожалением, так что Флориану было о чем подумать, а именно, что ему делать, или вообще что-то делать, вот над чем он ломал голову, сидя под одним из каштанов у мостика, потому что его чрезмерное нетерпение тоже сыграло свою роль: он, конечно же, не мог ожидать, что канцлер Германии немедленно прочтет его письмо, поймет его и сразу же ответит ему , так что, возможно, будет лучше, если я постараюсь потерпеть еще немного, решил он,